Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 72)
Эту другую вплетали в нити чужой жизни.
Пускай…
— …ей дурно, разве вы не видите? — сухой Марьин голос похож на хлыст.
— Всего-навсего кровь из носу…
— И из ушей тоже!
— Это от перенапряжения, поверьте, никто не станет брать больше, чем надо…
Нет, не берут, она, Василиса, сама отдает, как когда-то отдавала та девушка, которой случилось оказаться весной на берегу проклятого озера.
— …будь ты проклята!
— Да уведите вы эту истеричку, — Марья злится. — И вторую не забудьте… только осторожно. Вещерский, если ты…
Ее беспокойство плотное и тяжелое.
Надо дышать.
Надо успокоиться. Или нет? Василиса спокойна. И цела. А что сила уходит, так ничего страшного. Она ведь и без силы жила.
— …я тебя не прощу.
Грозится.
И гроза эта проносится над Василисой, а на плечах ее невыносимой тяжестью лежат ладони. Василиса запрокидывает голову и взглядом тонет в глазах женщины, имени которой найдется место средь имен других.
— Терпи, девочка, — говорит она.
И пальцы Василисы стискивают кость.
Последнюю.
— Умница…
Мертвое, живое… ветер в ивах… там, в степи, не знают, что такое ивы. И никогда-то руки те не касались гибких желтых ветвей. Никогда не гладили узкие листья, одновременно и жесткие по краю, и гладкие, словно кожаные.
…мертвое…
И живое.
Это одно. Единое. И Ладислав закусывает губу, но не убирает руку с плеча Константина Львовича. Лицо некроманта бело, а губы выделяются на нем лиловым пятном. Будто черники объелся.
Надо будет пирога с черникою испечь, чтобы тесто песочное, тонкое, разламывалось с хрустом, а крем внутри заварной. С лимоном?
Пожалуй, что да.
Для аромату.
Косточка тает. И сила ее наполняет Василису, уходя дальше. Тоже придумали, бомбы делать… она не для того жила, чтобы из костей и бомбы.
Черника ягода особая, она не столь сладка, как малина или клубника, и земляничного душистого аромату не имеет. И косточки внутри многим не по вкусу. Но Василиса чернику любит.
Да, решено, потом, когда все закончится, она испечет пирог.
С черникой.
С черной-черной, как глаза женщины, которая потеряла свое имя. Странно, однако, что во всей цепочке потерялось именно оно, самое первое, самое важное…
Женщина качает головой.
И прикладывает к губам палец. Молчи… и вовсе оно не потеряно. Просто… просто порой хочется уйти и так, чтобы никто-то, даже тот, кто привязан сердцем, не сумел вернуть.
И Василиса кивает в ответ.
Она понимает.
И только губы беззвучно шепчут:
— Спасибо.
Умирать не больно.
Больно выживать.
Открывать глаза, разлепляя склеившиеся веки. Делать вдох. Удивляться тому, что в театре, куда потянула сестрица, желая Демьяна поскорее окультурить, умирающий герой еще находил в себе силы чего-то там говорить.
И вправду герой.
А вот Демьяну и дышать-то больно. Но он дышит.
— Вот и ладненько… вот и хорошо, — этот профессионально-ласковый целительский тон заставил насторожиться. — Довезти до города довезете, только осторожно… и я поеду. Ангел мой, ты со мной?
— Куда ж я тебя без присмотра-то оставлю… — ворчливо отзывается ангел незнакомым голосом. — Только пусть о девочке позаботятся…
— Покой и сладкий чай. Много сладкого чаю. И шоколад. Тоже много…
…боль накатывает и накрывает с головой, однако против ожиданий сознания Демьян не теряет. Напротив, это сознание цепляется за явь, что репей за шкуру бродячего пса.
— Несите аккуратно.
Вещерский.
Он склоняется, и Демьян даже видит его, пусть глаза по-прежнему закрыты. Но все одно видит. Ярким алым пятном. На диво неспокойным… и главное, сказать бы, что он, Демьян, живой, а стало быть, вытащат, пока пламя не прорвалось, но из глотки только клекот и вырывается.
— Ты того… — Вещерский говорит. — Не вздумай помереть! Тебе еще жениться, как честному человеку…
Жениться Демьян не против.
Совсем.
Только…
— Если помрешь, меня Марья точно из дому выгонит. Или разведется… а тятенька, если она разведется, выпорет. Ну или на Севера спровадит, каторгу стеречь.
Это он зря.
Нельзя Вещерскому на Севера с его неуемною натурой. Он же стеречь не усидит, примется каторгу реформировать на современный лад и весь порядок порушит.
— А я, между прочим, холода страсть как не люблю.
Погрузили.
Везут.
Даже аккуратно, сколь можно в таком состоянии. И Демьян совсем уж расслабился.
— Сдохнешь, — это шипение пробивается сквозь боль. — Все вы сдохнете! И ты, и она…
— А ну тихо! — голос перебивает тот, другой.
Он резок.
Зол.
— Ненавижу…