Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 58)

Алтана Александровна коснулась круглой обтянутой шелком пуговицы, что украшала чесучевый ее жакет.

— Матушка моя… умела говорить с духами. Когда-то мне это казалось глупостью, а потом… потом я заметила странное. Точнее не я. Сперва были слухи. Слуги шептались, что коли кто не угодил странной барыне, то и в доме не задержится. Вот новая кухарка сказала дурное слово про хозяйку и тут же обварила ногу кипятком. Вот конюха, батюшкой присланного, жеребец едва не затоптал до смерти. А ведь спокойным был. Жеребец. Конюх же… вел себя чересчур вольно, и не только с иными слугами. Гувернантка моя тоже не задержалась… жаловаться стала на дурные сны, а там ударилась о кровать и мизинчик на ноге сломала. Стоило залечить, как с лестницы сверзлась. После еще собаки злиться стали, когда она близехонько подходила. И сперва-то говорила, что не верит в этакое, что все это — суеверия и глупости, но после вдруг нашла повод от места отказаться. Новая же, взятая по объявлению — как-то выяснилось, что матушка моя умеет читать — оказалась женщиной иного склада, доброй и сдержанной. И с нею вдруг учеба пошла, а я… я перестала чувствовать себя дурой.

— То есть, проклятье уже тогда существовало? — уточнила Марья, комкая салфетку.

— Не проклятье, детонька, — Алтана Александровна поглядела на нее мягко и с насмешкой. — Дар… матушка говорила, что, если бы суждено было ей родиться в мужском теле, она бы стала шаманом. И бубен свой сплела бы из золотых грив. И голос ее слышали бы все духи, и многие бы склонились перед силой. Так что это не проклятье, а великий дар…

Глава 27

— Сперва-то в новом месте дар этот, как матушке показалось, угас. Но прошло время и… она вновь начала слышать голоса, правда, не всегда понимала, что говорят ей. Пришлось учить язык. Не знаю, как оно вышло, но… матушка лишь раз обмолвилась, что не она учила, а ее учили. Выучили. И не только языку. Когда я… подросла, я стала понимать, сколь удивительна эта женщина. Она умела, знала много больше, чем знаю я… а еще она была мудра. Я… сколько ни примеряла себе ту ее судьбу, не находила в себе сил простить. А она сумела. И мужа за обман, и детей, что стали ей чужими.

— Так… дар?

— Дар. Он и мне передался, но слабый, все ж таки я была первой в роду после обряда запечатанной крови. А потому, пусть и прошел он не так, как отцу хотелось, ибо внешностью я пошла в матушку, но суть моя была, как ни странно, была ближе к Радковским-Кевич, чем к степям. Матушка пыталась научить меня слышать, но… не вышло. Только дар все равно был. И защищал меня.

Она приложила руку к сердцу.

— Матушка умела его сдержать, ограничивать, и потому отец наш прожил довольно долго. Я же… я не чувствовала этой силы. И по сей день не ощущаю. Но… мой жених меня испугал. Он был много старше меня. Грузен. Некрасив. От него плохо пахло, да и вел он так, что сразу становилось понятно — речи о любви не идет, как не идет речи и об уважении. Мне было сказано, что отныне мой долг в послушании, что… много чего.

Глаза Алтаны Александровны нехорошо блеснули.

— Я пыталась жаловаться, но отец меня не услышал. Бабушка заявила, что я должна быть счастлива, что хоть кто-то из моего круга решился взять меня в жены. Что в любом ином случае меня ждал бы монастырь, ибо в роду Радковских-Кевич не может быть старых дев.

Василиса вздрогнула.

Она будто услышала тот голос, Натальи Александровны, увидела ее, вновь живую, глядящую словно сквозь Василису…

— Матушка пыталась за меня заступиться, но… если мне хотя бы ответили, то ей и подобной малости было не дозволено. Более того, ей было запрещено вмешиваться и даже покидать усадьбу, однако письмо она написала. И передала с верным человеком. Письмо было коротким и… странным. Матушка советовала во всем довериться собственному дару, который защитит меня.

— И он защитил?

— После помолвки, которая случилась весьма скоро, мой жених стал весьма частым гостем в доме, и, пожалуй, позволяй то приличия, он бы вовсе в нем поселился. Или поселил меня в своем. Он… держался так, что будто бы я уже была его супругой. Точнее его собственностью. И я честно пыталась смириться, принять отцовскую волю, как подобает хорошей дочери. Я боролась со своим страхом. И с омерзением. Но… ничего не выходило. В первый раз несчастье случилось, когда он выходил из экипажа. Уж не знаю, как вышло, что он запнулся и упал. Нехорошо. Некрасиво. Но… случается ведь?

Она будто спрашивала у Василисы, а та не имела ответа.

— Он очень разозлился, и гнев выместил на груме, отходивши того хлыстом. Именно тогда, по красным глазам его, в которых не осталось ничего-то человеческого, я поняла, сколь все на самом-то деле серьезно. Бабушка стала извиняться, а он, не сдержавшись, высказал ей, что она в своей женской слабости слишком распустила дворню, и что в своем доме он подобного не позволит…

— Он умер?

— Спустя десять дней. Сперва сломал ногу, поскользнувшись на ровном месте. После… после подавился за столом. Он не придал значения этаким мелочам. Да и в разболевшейся печени ничего-то не было необычного, как и в излишнем разлитии желчи. Он призвал целителя, но… вдруг оказалось, что целительская сила не спасает.

Алтана Александровна сидела с прямой спиной.

— Его смерть весьма расстроила батюшку, да и бабушку мою… и она заговорила, что следует все-таки подумать над другим вариантом, над тем, который навсегда решит проблему дурной крови.

— Но вы…

— В монастырь мне не хотелось совершенно. Я… пожалуй, я привыкла к довольно свободной жизни, ведь в доме матушки меня не ограничивали. И только оказавшись в бабушкином особняке, я сполна осознала, сколь счастлива была прежде. Мне дозволялось выбирать себе наряды. И гулять, что по дому, что по поместью, а то и вовсе вокруг оного, ведь все-то земли были своими, знакомыми. Я могла читать. Или рисовать. Или шить, если захочется, и именно, что когда захочется, а не когда наступит час рукоделия. И уж точно никто не стал бы запирать меня в моих покоях, сколь бы роскошны они ни были. Тогда-то я начала осознавать, что сама по себе роскошь значит куда меньше, чем им представляется.

— И вы…

— Сбежала. Выбралась из окна, пробралась в конюшню, оседлала папенькиного жеребца и была такова, благо, матушкино поместье располагалось не столь и далеко. С лошадьми я и вовсе ладила прекрасно. Да и матушка научила… кое-чему.

Алтана Александровна улыбнулась, не Василисе, а этой вот памяти.

— Я оставила записку, в которой сказала, что не желаю быть частью славного древнего рода Радковских-Кевич, и в монастырь не пойду, а если решат силой отправить, то наложу на себя руки, и это и вправду ославит род. Да… я была молода и полна гнева.

— И вас… отпустили?

— Не сразу. К матушке я добралась без приключений, а она нисколько не удивилась. Отец вот… полагаю, удивился. Он явился на следующий день и вел себя весьма громко, пока матушка не напомнила ему про неисполненный долг и вину, которая на нем лежит. Она сказала… степь ничего не забывает, и скоро вслед за живым золотом заберет и цену крови. Так, кажется. И он испугался. Он, мой отец, казавшийся мне далеким и бесстрашным, испугался. Иначе не могу объяснить, отчего вдруг он переменил свое решение, объявив, что, если я столь неблагодарна и упряма, то оставаться мне в этой деревеньке, с матушкой. И что иного приданого мне не ждать… в общем-то тогда о приданом я не особо задумывалась. В отличие от матушки. Знаю лишь, что она не согласилась…

Алтана Александровна скрестила руки.

— Матушка добилась того, чтобы на мое имя открыли счет в банке. И весьма неприятно удивила отца тем, что отказалась верить ему на слово, но потребовала заключить договор. Законник знакомый, как выяснилось, у нее тоже имелся… хороший был человек. Потом, много лет спустя, матушка вышла за него замуж.

Марья приподняла бровь.

— Тогда мне казалось, что все закончилось как нельзя лучше, но потом… потом случилась война. Она отняла у меня и отца, и братьев, пусть по сути своей они были чужими людьми. Она… снова разорила род, прошлась по землям отцовским огнем и мечом. И в пламени этом сгорело, что бабушкино поместье, что наша деревенька. Мы с матушкой спаслись едва ли не чудом. После также чудом выживали. И выжили. И… было по-всякому. Порой страшно, порой голодно, но… война мне принесла встречу с Костенькой. Я впервые в жизни влюбилась. И испугалась.

Алтана Александровна коснулась тонкого золотого колечка.

— Он не был дворянином, да и вовсе происходил из семьи простой, еще дед его был откупным крестьянином. И конечно, отец никогда бы не одобрил подобной связи, но… об отце я ничего-то давно не слышала, как и о своей семье. Было время, когда я полагала, что мы с матушкой единственные, кто уцелел. И она все повторяла, что степь взяла свою цену, что люди могут играть словами, а степь видит суть клятвы… и возможно, так оно и было. Костенька сделал мне предложение, а я не приняла его, испугавшись, что согласием своим убью.

— Но ведь не убила, — Константин Львович вошел тихо. — Это и вправду дар, как объяснила Гилян, женщина, которую я безмерно уважал, он защищает дочерей степи. И среди тех, кто рожден в высоких травах, не найдется безумца, что рискнет обидеть одаренную. Их с младенческих лет окружают заботой и вниманием, учат слышать силу и духов, ведь те все одно откликаются на зов и исполняют просьбы, даже если человек не знает, что он просит.