Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 52)
Демьян твари не поверил, но порадовался, что и его собственный змей очнулся. Ухо дернуло коротким жаром, а спину словно когтями полоснуло.
— Что? — Вещерский остановился.
Дом глядел на них пустыми окнами и казался слепым, неподвижным. Он, этот дом, не желал принимать гостей.
— Не знаю, просто… оживает.
— Значит, и вправду получилось, — улыбка Вещерского стала шире. — А я и не верил, хотя Никанор Бальтазарович и уверял, что все-то точно рассчитал, но… высокое искусство как-никак.
— Что получилось? — Ладислав остановился и разглядывал дом пристально, внимательно. Впервые, пожалуй, некромант выглядел всецело сосредоточенным, что само по себе уже внушало определенные опасения.
— Охранитель получился, — Вещерский приложил руку к глазам, заслоняясь от солнца. — Остался сущий пустяк, ужиться… но характер у тебя, Демьян, спокойный, справишься. Идем. Негоже гостей заставлять ожиданием маяться…
— Негоже самому на рожон переть, когда…
— Мы уже о том говорили. Моих людей он просто положит. А со мной, глядишь, и поговорить захочет… он куражливый.
— Кто?
— Сенька… — и добравшись до двери, хорошей такой двери из мореного дуба сделанной, Вещерский заколотил в нее кулаком. — Эй, есть кто дома?
— А кто вам надобен? — донеслось с той стороны.
— Хозяева.
— Хозяин спать изволит.
— Разбуди, будь столь любезен…
— С кой-то надобности? — человек, прятавшийся за дверью, определенно издевался.
— Так… гости пришли.
— Не всякого гостя пускать след…
— Как знаешь. Отойдите, — Вещерский тряхнул руками, и меж ладоней его появилось пламя. Белый ком ударил в дерево и впитался в него, не нанеся вреда.
Правда, дверь приоткрылась.
— Экий ты, княжич, нетерпеливый, — покачал головой человек вида самого обыкновенного. — А ведь говорили же тебе умные люди, не лезь, куда не просят. Глядишь, и пожил бы еще…
Человек держал в руке огромный пистоль старинного виду, столь тяжелый и несуразный, что гляделся он едва ли не шутейным.
— Что глядишь? Аль передумал?
— Как можно, Сенька, как можно…
— Семен я, — поправил мужичонка, пистолем махнув. — Семен Евстратович, княже. А то, гляжу, тебя вежливости не учили-то.
— Увы мне, увы… — Вещерский вошел.
И Ладислав за ним.
И Демьян, ибо оставаться на пороге показалось затеей донельзя неумной.
— А это, стало быть, ближники… — Сенька глядел с прищуром. — Надо же ж… а это же ж сам Демьян Еремеевич! Собственною персоналией!
— Доброго дня, — Демьян решил проявить вежливость, пусть бы и чесались руки отобрать пистоль и заодно уж дать шуту этому по тощей его шее.
А человек был худ.
Болезненно худ.
Одежда на нем висела, собиралась складками. Из ворота грязной рубахи торчала голая и какая-то длинная шея, на которой острым уголком выпирал кадык. Над ним собрались складки кожи, красноватой, щетинистой. И казалось, что это само лицо Сеньки поплыло, поехало.
Оттого и брови сползли, почти закрыв глаза.
И нос обвис печально.
Оттопырились губы.
— Что-то неладно выглядишь, Семен Евстратович, — княжич огляделся. — И в доме непорядок…
Пахло сердечными каплями. И запах этот едкий выделялся средь прочих — пыли и дерева, прокисшего пива.
— Так… годы, княже, годы… — он качнул пистолем. — Вона, садись туда. И уж не осерчай, примерь бранзалетку.
В Вещерского полетел тонкий браслет из нескольких цепочек сплетенный. Спорить княжич не стал, нацепил на руку и отошел к указанному креслу, которое явно знавало лучшие годы. Ныне же кресло прогнулось, лишилось одной ножки, вместо которой подложили кирпич. Обивка его полопалась, и из дыр торчали пучки конского волоса.
— И дружкам своим скажи, чтоб не дурили, а то…
Сенька поднял пистоль и нажал на спусковой крючок. Выстрел был… оглушительным. На мгновенье показалось, что сам мир, переполнившись гневом, лопнул. А следом накатила знакомая волна.
Тоска.
И боль.
И страх, до того Демьяну не ведомый. Страх был всеобъемлющим, оглушающим. Он, Демьян, враз ощутил себя малым и ничтожным. Захотелось спрятаться, забиться в самую глубокую щель…
Глава 24
— А ничего, крепкие ребяты… — голос Сеньки заставил очнуться.
Он, этот голос, пробудил злость и прежде всего на себя. А следом пришла боль. Невидимые когти драли спину, не до крови, но так, что наваждение окончательно исчезло. И Демьян понял, что сидит.
В кресле.
Руки его обвивает тонкая веревка, с виду совершенно несерьезная, но запястья перехватила так, что пальцы онемели.
Голова кружится.
А из носа кровь течет. Нехорошо. Демьян хотел было поднять руки, чтобы кровь утереть, но понял, что сил у него пока на этакое не хватит.
— Что… это было? — он провел языком, убеждаясь, что все зубы на месте. Во рту было сухо и мерзко, словно с похмелья.
— А это… это нам Семен Евстратович, думаю, отдельно поведает, — князь выглядел мало лучше. Бледный, какой-то разом осунувшийся, он сидел, опираясь на спинку кресла, запрокинув голову. Из носу у него тоже кровь шла, темною гладкой струйкой стекала на губы, а там и на подбородок.
— Связались… с мертвечиной… — выдавил Ладислав, отряхиваясь. — Идиоты.
Он выглядел куда лучше прочих.
— А не вам нас судить! — взвился Сенька, потрясая пистолем. — Вы, баре, во всем виноваты! Пьете кровушку народную…
— Прекратите, Семен Евстратович, — поморщился Вещерский и поднял-таки руки, тоже связанные, полез в карман и вытащил платочек, прижал к носу. — А то и вправду поверю, что ты идейный.
— А то нет, — сказал революционер, который, к слову, выглядел вполне обыкновенно.
— Нет, естественно. Вы, Семен Евстратович, — это Вещерский сказал с тонкою издевкой, которую, однако, Сенька не заметил. А может, почудилась она просто Демьяну, — чересчур умны для подобных глупостей. Вы, конечно, вьетесь рядышком, да любите не идею, но деньги, которые она приносит.
Демьян, преодолевая муторную головную боль, попытался припомнить, что ж он про Сеньку-то читал.
Читал ведь.
Приходили ориентировки, да и вообще… дышать надо. Глубоко и спокойно, отрешаясь от всего.
— Перекупить думаете? — осведомился Сенька деловито, после с каким-то сожалением произнес. — Не выйдет…
— Не выйдет, — повторил Аполлон Иннокентьевич, спускаясь.