Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 44)

И уж точно ей бы не понравилась. Приличным девицам подобное просто-напросто нравиться не может! И по всему выходит, что она, Василиса, девица глубоко неприличная, а потому замуж ей никак нельзя.

Да и проклятье опять же никуда не делось.

— Вот, — продолжила Нюся, прихлебнув из блюдца. — А если ждать станете, то совсем состаритесь. Будете, как он…

Она кивнула на Демьяна, который сидел задумчив и молчалив, и на Нюсю совершенно не смотрел, зато смотрел на Вещерского и хмурился.

Неодобрительно так.

Неужели полагает, будто Вещерский способен Марье изменить? Это настолько нелепо, что даже в голове-то не укладывается. Да и Нюся, конечно, прелестна и мила, но все одно Марья куда как краше.

И все-таки в волосы вцепиться тянет.

— …сидеть один сыч сычом и маяться всяким непотребством, — глаза Нюси блеснули.

— Это каким? — весьма несвоевременно уточнил Ладислав.

— Разным, — Нюся поставила блюдце и хлопнула себя по животу. — Спасибо. Наелась. Хорошая у вас кухарка… на вилле не такая, а у Полечки и вовсе мрак мрачный. Нанял себе какого-то разбойника, просто ужас! В доме беспорядок, а на кухню лучше и вовсе не заходить. По-моему, ему просто еду из ближайшего трактиру носят.

Нюся вытерла пальцы салфеточкой.

И чаепитие все-таки закончилось до того, как у Василисы иссякло терпение. Она-то, полагавшая себя человеком в высшей степени сдержанным, вдруг осознала, что этой сдержанности у нее на самом-то деле нет вовсе. И вообще…

— Знаешь, никогда мне еще так не хотелось оттаскать кого-то за космы, — задумчиво сказала Марья, глядя, как коляска с Нюсей выезжает со двора.

Жеребца ее привязали к экипажу, а в сопровождение выделили двух конюхов.

— И тебе тоже? — Василиса почесала ладонь.

— Осталось понять, зачем она Вещерскому понадобилась. И не приведи Господь, причина эта недостаточно уважительна.

Марья погладила золотое обручальное кольцо и уточнила:

— Так что вы за непотребством занимались-то?

— Мы?! — Василиса почувствовала, как на щеках вспыхнул румянец. — Мы… не занимались…

— Врать ты не умеешь, — вздохнула Марья. — Совсем непотребством или так, самую малость?

— Малость, — врать у Василисы и вправду не слишком получалось.

— Понравилось хоть?

Ответить не вышло, ибо Василиса поняла, что еще немного и сама полыхнет. От стыда.

— Понравилось, — сделала вывод Марья. — И это хорошо… а то если б не понравилось, то какой смысл затевать эту всю возню. Только смотри, я, конечно, всякого племянника полюблю, но лучше бы ему появиться на свет в законном браке.

— Маша!

— Что? А то ж знаешь, как оно… вроде бы и ничего такого, а потом раз и со свадьбой спешить приходится, пока конфуз еще не всем заметен. А там и врать… — она вздохнула. — Если бы ты знала, как я терпеть ненавижу всякое вранье… хотя мы-то, между прочим, венчаные были. Пусть и тайно. Ай…

Она махнула рукой и добавила:

— Главное, чтобы нравился…

— А проклятье?

— Проклятье, — Марья тяжко вздохнула. — К слову о проклятии… есть кое-что… и еще она приедет.

— Кто?

— Наша двоюродная бабушка. Признаться, я не ожидала, что она вовсе откликнется, а уж чтобы приехать… она сама изъявила желание.

Василиса пожала плечами. Как-то вот… не ждала она от этой встречи чуда. Или все-таки ждала? И быть может, эта женщина, о существовании которой они с Марьей узнали не так и давно, действительно знает что-то, что поможет?

Она тихонько вздохнула.

А Марья взяла и обняла, и так тепло стало на сердце, так радостно. И стыдно тоже оттого, что не так уж давно Василиса злилась на сестру за ее совершенство, как будто Марья в том виновата.

Она чудесная.

И семья у Василисы тоже чудесная. И… и что бы ни случилось, эта семья поможет.

— Идем, — сказала Марья. — Ты должна это увидеть.

«Это» оказалось старою папкой, края которой потерлись, а грубая бумага обрела неровный мышасто-серый окрас, будто плесенью ее побило. Пахло от папки пылью и архивом.

— Вещерскому спасибо надо будет сказать, — Марья присела на софу и поморщилась, ткнув пальцем в дырку, которая образовалась на обивке. — И покрывал каких отыскать, а то право слово неловко принимать человека постороннего в доме столь запущенном.

Василиса опустилась рядом.

Софа точно требовала ремонта, как и козетка, и столик с потемневшим лаком, которые еще и облупился местами. И все-то нужно было делать и немедля, но…

Завязки висели этакими хвостами из потрепанных лент.

Василиса папку распахнула.

И поморщилась. Запах пыли стал резче, да и иной добавился, характерный, мышиного помета.

— Я вот думаю, может все-таки красный? Не тот, который адского пламени, но что-то поспокойнее…

— Зеленый, — возразила Василиса. — Темный, чтоб как дубовый лист. И без всякого рисунка.

— Думаешь?

— А дерево очистить и светлым лаком покрыть. Обои белые или почти белые, там экрю, к примеру, или еще слоновая кость хорошо будет, чтобы солнца много. И гардины светлые с тюлями. Может, вовсе лишь тюли?

— Пожалуй… — Марья задумалась. — Нет, гардины все-таки надобно, помнишь, что летом бывает? Если окна не закрыть, от солнца спасения нету… хотя… ты же солнце любишь.

— Люблю.

— Тогда может и тюли… газовые, пышные, в несколько слоев. Я у Валеевой подобные видала, причем длинные такие, они на полу еще лежали. Я тогда подумала, что глупость это, мажутся ведь, но гляделось красиво…

Снимок был старым.

Может даже вовсе не снимком, но черно-белым, точнее буро-желтым дагерротипом, сделанным еще в те давние времена, когда печатные кристаллы только-только начали использовать. И оттого слепки выходили нечеткими, размытыми, словно сквозь воду смотришь.

Василиса провела пальцем по неровному краю.

Прадед… похож на свой портрет, правда, моложе и много моложе. Красивый? Пожалуй, что да… Александр Радковский.

Офицер.

Белая форма. Перевязь. Ордена. И сабля, которую он придерживает рукой. Смотрит хмуро, и даже сквозь года чувствуется немалое его недовольство. И Василисе немного жаль женщину, которая стоит рядом, но все одно отдельно, слегка повернувшись, отступив от того, кто был назван ее мужем.

Она…

Странна.

Да, пожалуй, правильно будет назвать именно так. На плечах ее лежит шуба столь огромная, что вся-то женщина теряется под этою шубой. Темный мех собирается складками, шуба слишком длинна, а потому лежит на земле. Из-под шубы выглядывают тонкие руки, в которых женщина держит блюдо.

Или это не блюдо?

На ее голове странная шапочка, украшенная тем же мехом.

Но не одежда делала ее иной.

Лицо.