Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 21)

А Демьян развел руками: он-то в подобные истории не верил. Наверное. Только вот вспомнилось вдруг, как туманился взгляд отца, когда тот заговаривал про степи.

И на губах появлялась усмешка.

И… будто не всерьез все.

— Становились такие кони быстрее ветра.

Море, еще недавно синее, яркое, вдруг перекинулось, переоделось в серо-свинцовые одежды. И ветер сделался сильнее, злее. Теперь он летел на берег, гнал перед собой табун злых волн и те, добравшись до гальки, разлетались белоснежными брызгами.

Василиса придержала шляпку.

— …легкие на ногу, они не знали усталости, и способны были лететь по-над степью и днем, и ночью…

Надо было бы возвращаться.

Погода портилась и стремительно, как бывает это лишь на побережье. Небо все еще отливало васильковой наивною синевой, но Демьян шкурой чувствовал, что спокойствие это продлится недолго.

— …еще говорили, что разумом они были равны людям, и уж если выбирали хозяина, то оставались верны ему до последнего вздоха.

— Печально.

— Печально, — согласился Демьян. — Стоит вернуться. Буря грядет.

— Еще нет, — Василиса прислушалась то ли к морю, то ли к ветру, но покачала головой. — Дождь будет, но не буря. Не та, от которой стоит скрываться.

Она встала на самом краю мощеной дорожки и раскинула руки, будто желая обнять море. И ветер, принимая вызов, что было силы толкнул ее. Но не опрокинул.

— Рассказывайте, — то ли попросила, то ли потребовала женщина, опалив Демьяна взглядом темных глаз. И теперь не оставалось сомнений, что в глазах этих пылало пламя.

А набережная опустела столь стремительно, что оставалось лишь удивляться, куда вдруг подевались все люди, которых еще мгновенье назад было много.

— Велика была милость богов, но и зависть человеческая тоже, — слова подбирать не приходилось, они сами, одно за другим, всплывали в памяти Демьяна. — Богател род, но чем больше богатства, тем больше становилось тех, кто желал бы забрать себе, что серебро, что чудесных лошадей…

Море темнело.

И небо.

Всполошенно голосили чайки, а волны подбирались ближе и ближе, того и гляди пролетят по галечной косе, перемахнут через каменную преграду парапета, которая и не преграда вовсе, и понесутся по узким улочкам города, напоминая людям, что есть истинная ярость стихии.

— Славны были воины рода, но на любую силу иная сила найдется. А если не сила, то обман и предательство.

Василиса так и стояла, то ли слушала, то ли на море глазела, и хотелось забрать ее, увести прочь, спрятать и от ветра, и от моря, и от всего мира. Только… Демьян отчетливо понимал: не позволит.

Ей нужно.

И море это, и ветер соленый, оставляющий на губах крохотные капли воды, будто слезы водяных коней. Или не водяных, но тех, что помнили истинную силу степи.

— И однажды пришли к старейшине забытого рода гости, и сказали, что славный воин желает взять седьмую дочь, ту самую, которая способна была слышать голоса духов и умела прясть пряжу из лунного света. Богатые дары предложили. И союз против врагов, коих было немало. Долго думал старейшина. И не потому, что не желал отпускать дочь, но потому как сомнения точили его сердце, словно червь яблоко.

— А вы умеете рассказывать, — Василиса обернулась. — Красиво, правда?

Небо почти легло на воду, и лишь узкая лента света отделяла одно от другого.

— Красиво, — согласился Демьян. — Но… возможно стоит уйти? Вы промокнете.

— Промокну.

— Заболеете.

— Нет… вряд ли… в детстве я часто болела, но не так, чтобы серьезно. А теперь вот и вовсе… иногда даже хочется. Но не выходит.

— И не надо.

Первая тяжелая капля разбилась о камень, оставив влажный след на нем.

— Он согласился?

— Кто?

— Тот старейшина. Он ведь согласился, верно? И сыграли свадьбу. И… на ней собрался весь род, правильно?

— Правильно, — Демьян подал руку, и Василиса ее приняла. Пусть она и не спешила уходить, но само то, что эта женщина находилась рядом, радовало. — Молодые принесли клятвы и обменялись кровью, их скрепляя. А после было веселье, и длилось оно день и еще ночь. На рассвете же случилось так, что гости взяли оружие и убили хозяев. Они вырезали всех, и молодых мужчин, и глубоких стариков, и детей.

За первой каплей упала вторая.

И третья.

А ветер вдруг стих, и море улеглось, растянулось темным одеялом.

— Победителям достались золотые табуны. И думалось им, что достаточно этого будет…

— Но нет?

— Нет, — пальцы переплелись.

Глупость какая.

Сентиментальщина, которая больше подошла бы какой-нибудь курсистке, нежели человеку взрослому, серьезному. Однако впервые за всю свою жизнь Демьяну решительно не хотелось быть ни взрослым, ни серьезным.

А хотелось вот так стоять под дождем.

И говорить.

Ибо, пока идет разговор, то существует и нить, связавшая его с Василисой. Стоит же замолчать, и все изменится.

— Слово было сказано. И скреплено кровью… табуны пали. В одну ночь не стало ни златогривых жеребцов, ни кобыл. Они просто легли на траву и больше не встали. Мой отец говорил, что, если верить легенде, то лошади плакали кровавыми слезами, как плакала и прекрасная дева, которой выпало хоронить и отца своего, и братьев, и всех, кого она любила…

— Она не умерла?

— Не знаю. Про деву отец ничего больше не сказал. Но, думаю, она бы хотела… вот только… просто предположительно… если тот, кто взял ее в жены, надеялся, что с нею получит и тайну золотых лошадей, он ошибся.

Василиса кивнула.

И потянула за руку.

— Идемте, — сказала она. — Скорее, а то сейчас хлынет…

И пошла сперва быстрым шагом, а потом и вовсе побежала, спеша найти укрытие до того, как небеса разродятся ливнем. И Демьян побежал следом, совсем, как когда-то в детстве, когда не приходилось думать ни о степенности, ни о том, как этот безумный бег будет выглядеть в глазах других людей.

Не было этих людей.

Набережная опустела. И звон Василисиных каблуков наполнял ее, и, отзываясь на него, звенели капли. Одна за другой. И чаще, громче, торопясь рассказать о своем, о важном.

А Василиса вдруг остановилась.

Обернулась.

— Вымокнем, — сказала она весело. — Или… если позволите…

Она потянула под крышу, козырек которой был слишком мал, чтобы хватило места двоим. И с козырька этого уже летели первые ручейки, собираясь на земле одним полотном.

— Да станьте вы ближе, — Василиса дернула за руку. — Я не слишком-то умелый маг. Да и сил немного.

Раскрывшийся над их головами купол защитил от дождя. Потоки воды лились, стекали по мерцающей стене. И Василиса смотрела на них, будто на чудо. И чудом это было.

Вода.

Влажный камень, к которому она прислонилась спиной. Смуглая шея с прилипшей к ней прядкой. Розовая раковина уха, и жемчужина на мочке ее.