Карина Дёмина – Леди, которая любила лошадей (страница 10)

— Не знаю.

Одну женщину в брюках Демьян точно видел, и со всею определенностью мог сказать, что впечатление подобный наряд производит… неизгладимое.

Белла Игнатьевна снова присела, встала и помахала руками над головой, будто мух отгоняя. Потом наклонилась в одну сторону, в другую…

— Повторяйте, — велела она строгим учительским тоном. — Мышцы необходимо подготовить к нагрузкам. Странно, что вы этого не знаете.

— Как-то вот… не доводилось бывать в залах.

Демьян слез с механического велосипеда, в простоте конструкции которого теперь ему мерещился подвох. А то ведь не понятно, с чего это вдруг ему плохо стало.

Может, магия какая?

Хотя… нет, не магия.

Просто возраст. И удар… и досталось ведь не только тонкому телу, то, которое живое, пострадало не меньше. А что Демьян не чувствует слабости, так это потому как к слабости он не привычен.

— Да, к сожалению, в этом плане мы значительно отстали от Европы, — Белла Игнатьевна оседлала тренажер, и на лице ее появилось выражение высочайшей сосредоточенности. — И не только… в этом… а вы идите погребите.

— Куда?

— Да вон же, — она указала на некую конструкцию, в которой угадывались очертания лодки. Разве что весла были непривычно коротки. — Мужчинам это нравится. Но тоже, особо не усердствуйте.

Стоило взяться за весла, как приспокоившееся было сердце вновь заухало, заторопилось. Стало жарко. И появилось желание немедля снять пиджак, и будь Демьян один, он бы так и сделал. Однако неподалеку с мрачною решимостью крутила педали Белла Игнатьевна.

— Смелее. И сильнее, — велела она. — Больше замах.

И тут же улыбнулась, спохватившись.

— Мой муж говорит, что работа учительницы слишком уж сильно меня изменила. И порой я становлюсь невыносима.

— Ничего, — просипел Демьян. Сердце успокаивалось, то ли весла ему были больше по вкусу, то ли вправду вспоминало тело, что привычно ко всяким нагрузкам.

На настоящей лодке грести сложнее.

И вообще…

— Я пытаюсь себя сдерживать, — Белла Игнатьевна остановила велосипед. Она раскраснелась, и этот румянец неожиданно преобразил бледное ее лицо, будто красок плеснули. И стало видно, что в былые времена она, Белла Игнатьевна, была весьма даже хороша собой.

Что черты у нее правильные.

Аккуратные.

Глаза огромные.

Губы пухлые. И вся-то она прелестна. Была… и возможно, что будет, если и вправду чахотку вылечила.

— Я… пока тоже долго не могу… — она встала у сложного механизма и перекинула через шею петлю. — Но стараюсь. Доктора сказали, что полезно, что способствует восстановлению…

Белла замолчала.

Она сосредоточенно крутила ручки, и широкая кожаная лента поворачивалась то вправо, то влево. Со стороны сие действо выглядело чудовищно, но не похоже, чтобы оно причиняло женщине боль.

Демьян остановился и аккуратно положил весла.

— Правда, сомневаюсь, что я восстановлюсь настолько, чтобы… — она замолчала. — Но я хотя бы попробую… и никто не посмеет сказать, что я не пробовала!

— Вы опять поссорились?

В обстоятельствах иных Демьян точно не стал был задавать подобного вопроса, до крайности неуместного от человека по сути постороннего, но…

— Нет. Не с ним…

— С кем?

— С его матушкой. И сестрами.

Она вздернула тонкую шейку повыше, и бледная кожа натянулась, обрисовывая синие узоры сосудов, каких-то чересчур уж выпуклых.

Демьян взял в руки литую гирю.

С гирями он знаком был в отличие от прочих конструкций, наполнивших пустой зал. И теперь-то казались они уже не привлекательными, но пугающими сложностью своей. Вот запутается он в ремнях, то-то веселья будет.

Или не веселья.

— Не приняли?

— Ваша правда, — она скинула петлю с шеи и снова помахала руками. — Не приняли… и не примут, наверное, никогда. Я ведь его предупреждала… а он… знаете, он все еще верит, что мы сумеем найти общий язык. Только любезная Софья Евстахиевна спит и видит, как бы от меня избавиться.

Худенькие кулачки сжались.

— Она мне так прямо и заявила, что, мол, с такою, как я, и церковь разведет быстро, главное, попросить правильно. И что, если у меня есть хоть капля совести, то противиться не стану. И что мне бы сейчас самой в церковь пойти, попроситься в монастырь какой, благо, полно их…

На щеках Беллы Игнатьевны проступили алые пятна.

— Простите, не понимаю, почему я вам все это говорю, — она дернула плечом и поникла. — Наверное… больше некому.

Она часто заморгала.

А Демьян отвернулся, ибо женские слезы действовали на него самым угнетающим образом. Да и не из тех дам была Белла Игнатьевна, которые потерпели бы случайного свидетеля собственной слабости.

— Вы мужу расскажите, — посоветовал он.

— А… если он не поверит?

— Тогда и будете думать, что дальше.

— И вправду… как просто… кому поверит? А если и поверит, то… что он сделает? Или что сделать мне? Нет, спасибо… — она опустилась на низкую лавку и вытянула ноги. Положила пальцы на бледное запястье. — Это все… лекарства… от них меня то в сон клонит, то злость вдруг накатывает такая… до сих пор стыдно.

— За что?

— За лошадь. Или правильнее будет, что перед лошадью? Говорю себе, что я тоже живая, а живые люди часто злятся, но прежде со мной такого не было.

— Какого?

Демьян тоже опустился на скамейку, и отодвигаться Белла Игнатьевна не стала. И позволила взять свою тонкую, что ветка, руку, которая в собственной руке Демьяна казалась прозрачною, будто из стекла сделанною.

— Сердце просто… невозможно, — сказала она, облизав посиневшие губы. И тени под глазами стали глубже. — Раньше… слабость была. Просто слабость. И сон постоянный. А теперь… я понимаю, что это из-за лекарств и терпеть надо, но…

Ее сердце и вправду колотилось, что безумное.

— А откуда у вас лекарства? — осторожно осведомился Демьян.

Он отметил испарину на высоком лбу Беллы Игнатьевны, и шею ее, покрытую мелким бисером пота, запавшие глаза, круги под которыми в одночасье стали глубже.

Дрожь в пальцах ее.

Расширившиеся зрачки, из-за которых глаза ее казались черными, глубокими.

— От… целителя… Глебушка привел… семейный их… чахотку еще в госпитале залечили… в Петербурге… но я плохо помню, что там было. Сказал, я дура, коль так себя запустила. Я не дура… сестрам деньги нужны были. Приданое. И из дому уехать… вы не представляете, какое это счастье, уехать из дому.

Она выдохнула и часто-часто заморгала, но уже отнюдь не от слез.

— А потом… вернулись из Петербурга… у него дела, а я… мне тамошний климат вреден. Прописали… настойки… укрепляющие и закрепляющие. С рецептом… сказали, что любой изготовить способен.

Ей приходилось делать вдох перед каждою парой произнесенных слов, отчего речь Беллы Игнатьевны казалось разорванною, неправильной.

— …изготовил… семейный… сперва ничего… я пила… вставать начала. Силы вернулись. Но, наверное, их нельзя долго, если вдруг… я не хотела на него кричать, на Глебушку, а все одно накричала. И перед лошадью неудобно… я никогда-то лошадей не обижала. И людей тоже не обижала. Даже не знаю, что со мной приключилось…