Карина Дёмина – Фотограф смерти (страница 39)
– Вылезай, – жестко сказала женщина. – Мне недосуг с тобой возиться.
Он все-таки выполз, по-крабьи, боком, и, прижавшись к стене, застыл.
– Вот и молодец…
Женская ручка коснулась волос, и человек заскулил.
– Все будет хорошо, – сказала гостья, лицо которой терялось в свете лампы. Человек не помнил, чтобы он ввинчивал настолько яркую лампу. – Ну почему ты такой упрямый?
Она помогла подняться и усадила на низенький детский стул.
– В… д… ш…
Речь пока не давалась. Окостеневший язык ломал звуки, которые стучались о зубы, неудобные, как вишневые косточки.
Его ненавистная спасительница сняла портрет со стойки, положила его на колени и задумчиво воззрилась на лицо.
– Даже так… интересно. Похожа… Где ты ее увидел-то? Ладно, не отвечай…
Он бы и не смог: тело окончательно утратило подвижность. Единственным шансом на спасение оставались чужие – все-таки чужие, несмотря на родство, – руки. К счастью, сегодня она не стала его мучить. Вернув портрет на место, женщина открыла сумочку.
– Знаешь, что удивительно? – спросила она, вытащив железный футляр.
Белая салфетка, накрахмаленная до ломкости, уже лежала на специальном подносе.
Из футляра появились старый стеклянный шприц с полустертой разметкой и блестящим ярким поршнем, ампула с новокаином и вторая, внутри которой жило облегчение.
– То, что я все еще тебя люблю…
И она ушла на кухню.
Человек сидел, слушал, как гремит на кухне посуда. Взгляд его был устремлен на портрет. Эта женщина… не та, которая скрыта, но та, что на поверхности, спасет.
Букет доставили утром. Дашка не спала, смотрела, как линяет ночь, зевала на стекло и писала собственное имя на нем. Имя таяло, небо прояснялось, окрестный мир оживал. Птичье пение мешало сосредоточиться, и Дашка сосредотачиваться бросила. Слушала. Мечтала ни о чем. И вполглаза наблюдала за Адамом.
Он ни словом не обмолвился о больнице.
И по виду не скажешь, что его там мучили. В прошлый раз он вышел одичалым, вздрагивающим от малейшего звука. А глаза так и вовсе мертвыми были.
Теперь глаза живые и где-то непривычно наглые, но сам Адам – другой.
А если он и вправду шизофреник?
От этой крайне неприятной мысли Дашку отвлекло тарахтение мотора. Оно же заставило выползти на улицу как раз для того, чтобы ворота открыть.
– Дарья Белова? – поинтересовался рыжий паренек на скутере. – Распишитесь, пожалуйста.
Дашка расписалась и получила коробку. Внутри что-то гремело и перекатывалось, хорошо хоть не тикало.
– От кого подарочек?
Курьер пожал плечами и исчез. Только тарахтение скутера еще долго перебивало птичьи трели.
Дашка еще раз встряхнула коробку и подумала, что возвращаться в дом все же не стоит. В конце концов, она имеет право на личное пространство. И подарочек, если уж на то пошло, прислали ей.
Воровато оглядевшись, Дашка направилась в сарай. Дверь она оставила приоткрытой, чтобы внутрь проникало хоть сколько-то света. Поставив посылку на капот, Дашка внимательно осмотрела упаковку.
Коробка обыкновенная, картонная, из-под вафель «Витюша» производства Семеновской кондитерской фабрики города Зарайска. Где этот город находится, Дашка представляла слабо, но пометочку в памяти сделала, так, на всякий случай. Скотч, которым была аккуратно – даже чересчур аккуратно – обмотана коробка, Дашка вспорола ключом.
Открывала она с опаской, готовясь отпрыгнуть и спрятаться, хотя прятаться в сарае было негде. Впрочем, содержимое посылки оказалось на редкость мирным.
Белая орхидея, черно-белая фотография в рамочке и черные туфли. В чем подвох, Дашка не сразу сообразила. Она выложила орхидею и фотографию – ракурс новый, но Дашка по-прежнему хороша, и взяла в руки туфли. Ее размер. Не ее модель – чопорные лодочки без каблуков. И подошва тонкая, картонная. В таких если и ходить, то по паркетам.
Вот тут-то Дашка и сообразила: не принято ходить в подобных туфельках. В них лежат, спокойно, чинно, с закрытыми глазами.
– Ну и сволочь же ты, – сказала она, хотя вряд ли неизвестный имел возможность слышать Дашку. – Придумал бы что-нибудь новенькое?
Собрав подарки в коробку, Дашка вернулась в дом.
– Вот, – сказала она, вытряхнув содержимое на стол. – Правда, прелесть?
Артем сонно мотнул головой, то ли соглашаясь, то ли, наоборот, не соглашаясь. Адам же, отодвинув и несчастный цветок, и снимок, взял туфельку. Он поставил ее на ладонь и поднес к глазам, принюхался и разве что не лизнул.
– Он настырный, да? – Дашка спрашивала, потому как всеобщее преисполненное трагизма молчание действовало ей на нервы.
– Это очень дорогая обувь, – выдал заключение Адам.
– Спасибо. Мне приятно.
– Натуральная кожа. Внутренняя часть – шелк. Если не ошибаюсь, также естественного происхождения. Обрати внимание на шов по подошве.
Дашка обратила. Шов как шов. Гладенький. И ниточки черненькие с черным же сливаются. Адам же, перехватив туфлю, согнул ее.
– Промежутки ровные. Но не идеально ровные. И степень натяжения нити различается. Ручная работа.
Надо же. Кто-то сидел и шил туфли, возможно, торопился, думая, что шьет для мертвеца.
– Примерь, – велел Адам.
– Ни за что!
– Примерь. Артем, помоги ей.
Снова этот упрямый взгляд, от которого холодок по коже бежит и в желудке неприятственно урчит. Подчиняясь взгляду, Дашка плюхается на табурет и позволяет Артему – предатель! – надеть туфельку.
– Идеально, – говорит Темка, отворачиваясь.
Прелестно. Дарья, конечно, мечтала себя Золушкой ощутить, но не при таких же обстоятельствах!
– Просто с размером угадал.
Вторую туфельку надела сама сугубо из чувства противоречия, а еще из желания заткнуть тонкий голосок здравого смысла, подсказывавшего сорваться и бежать. Не важно куда, главное, подальше. В нору, в дыру, в Африку!
– Знаешь, а они ничего… симпатичненькие, – Дашка прошлась по комнате и попыталась встать на носочки. Не будет она бояться! И убегать не станет.
– У тебя есть тональный крем? Или пудра? – поинтересовался Адам.
Зачем ему?
– Зачем тебе? – спросила Дашка, плюхаясь в кресло.
– Не мне. Тебе.
Крем он нанес на ступни ровным слоем, затем снова надел туфли и попросил:
– Пройдись до окна и назад.
Темка наблюдал за манипуляциями, вмешиваться не пытался, вопросов не задавал.
А если это все-таки он? Разыграл спасителя, втерся в доверие… прошлый портрет чересчур большой? А цветочная конструкция сложна? Незаметно не пронесешь… тогда это показалось аргументом. А если изготовить заранее и спрятать? А когда Дашенька заснет крепко-крепко, принести. Заметила бы она Артемово отсутствие?
– Все? – Догадка выводила ее из себя, потому что если так, то друг, который не совсем и друг, – враг. – Или еще гулять?
– Хватит.
Туфли Адам снимал сам, стараясь избегать прикосновений к Дашкиным ногам. Ну хоть что-то от него, прежнего, осталось.
– Смотри, – он протянул туфли. – Видишь?