Карина Дёмина – Фотограф смерти (страница 32)

– Кто придумал этот твой костюм? – спросила я, и Патрик, поклонившись – до чего же он все-таки неуклюж! – ответил:

– Портной, мэм.

– Этого портного надо бы повесить. – Я боялась, что Патрик воспримет мои слова как оскорбление. Он же улыбнулся совершенно искренне, по-детски и сказал:

– Согласен, мэм.

И мы оба рассмеялись так легко, как я не смеялась уже многие годы.

– Твои комнаты ждут тебя. И я приготовила тебе наряд не настолько изысканный, но, надеюсь, более удобный.

Патрик вновь поклонился и очень тихо, серьезно ответил:

– Благодарю вас, мэм.

Он ушел.

Но его присутствие я ощущала так же остро, как ароматы корицы и ванили – предвестников грядущего Рождества. Я словно бы очнулась ото сна, увидев, что жизнь прекрасна.

Мой дом полон солнечным светом, который пьянит, как вино. Половицы скрипят, вздыхают старые шпалеры. А я вижу тех, кто жил и вырос в этих стенах.

Вижу и себя столь же явно, как если бы я вдруг и вправду получила возможность заглянуть в прошлое. Я – младенец на руках няньки-ирландки. Я вдыхаю ее молочный, тяжелый запах и слышу голос, напевающий колыбельную. Тягучие слова успокаивают мой дух, а мягкие руки изгоняют страхи.

Я – дитя, со страхом ожидающее начала занятий. Моя гувернантка молода и хороша собой, но строга до невозможности. И одна мысль о скором ее появлении приводит меня в трепет.

Я – девушка, впервые задумавшаяся о своем будущем. Оно мне представлялось волшебным, сродни бесконечной рождественской сказке, где счастье обещано свыше. И вправду, как могу я не быть счастливой?

Вскоре я узнала ответ.

В тот день, когда Джордж ушел, я не плакала, как не плакала и позже. Душа моя кипела, уподобившись котлу, под которым неумелая кухарка развела слишком большой огонь. Мне казалось, что еще немного, и стенки котла перегорят, и тогда содержимое – страсть, ярость, обида и гнев – выплеснется и уничтожит всех, кому не посчастливилось оказаться рядом.

Но ничего подобного не случилось. Выкипел мой котел. Сажа залепила дыры, позволив наполнить его вновь. Я была осторожна. Я закрылась щитами долга, как некогда закрывалась моя матушка – теперь я почти уверена, что и в ее прошлом имелась история, подобная моей, – и никого не подпускала ближе.

Я с радостью приняла предложение Ната, зная, что он не испытывает ко мне горячих чувств, каковые отныне внушали лишь страх. В нем я видела друга и опору, человека достойного, наделенного многими качествами, среди которых особо я выделяла доброе сердце и острый ум. Мы сошлись характерами и жили спокойно, счастливо, хотя оба не решались поверить этому счастью.

Теперь мне жаль, что я упустила то время.

Ведь дом знал, подсказывал мне, что все проходит. Ветшают вещи, исчезают люди. Я позволила уйти им: маме, отцу, Нату и его родителю, человеку добрейшему и до конца дней своих испытывавшему передо мной вину за предательство сына. Я позволила покинуть эти стены своим детям, воспитав их так, как воспитывали меня, и, видимо, недодав чего-то очень важного. Уж не любви ли?

Не знаю. К чему все эти мысли именно сейчас, в преддверии Рождества? Виной ли тому сердце, что все чаще беспокоит меня, хотя я изо всех сил стараюсь скрывать немочь от Брианны и прочих домочадцев? Или же мальчишка с его болезненной похожестью на Джорджа?

Он ли – то самое, что окончательно примирит меня со мною же? Позволит ранам затянуться?

Пока не знаю. Но я рада, что мальчик дома. Я постараюсь сделать все, чтобы дом этот стал настоящим. И для начала я напишу м-ру Гриффсу, нашему нотариусу, дабы раз и навсегда разрешить вопрос наследства. Мне кажется, что у Патрика есть какие-то права на дом его деда, и если это правда, то права эти следует закрепить.

Кроме всего прочего, мне следует заняться воспитанием Патрика, которому, сколь вижу, Джордж уделял недостаточно внимания, верно считая пустой тратой времени. Я же все еще надеюсь, что недавний скандал не сильно повредил репутации Патрика, и рассчитываю в дальнейшем на его брак с девушкой из хорошей семьи. Пожалуй, так будет хорошо…

Дражайший Кэвин!

Верно, ты ныне всецело занят обществом великолепной мисс М., о которой уже вовсю поползли слухи, особенно среди старых клуш. Боюсь, некоторые двери отныне будут закрыты для тебя, хотя вряд ли ты огорчишься.

Пишу же я с прежним вопросом о твоем участии в нашем проекте, поскольку не сомневаюсь, что острый разум твой подскажет тебе, что проект этот сулит немалые выгоды в самом ближайшем будущем, сделает нас богачами сродни индийским набобам.

Человек, который будет действовать от нашего имени, показался мне опытным агентом. И пусть твое к нему недоверие оправданно, но клянусь, что рекомендации, им представленные, весьма и весьма лестны, а запрашиваемая сумма в шестьсот фунтов – умеренна. Тем паче что деньги эти уйдут не в карман агента, а на покупку товаров, которые будут перепроданы с десятикратной выгодой.

Кэвин, я не понимаю, что с тобой происходит! Ты же с легкостью тратил деньги куда большие, сам не раз и не два уверяя, что они – пыль. И вот теперь, когда уникальнейшая возможность потратить их с умом, с гарантией грядущих капиталов сама идет в руки, ты отворачиваешься?

Или стареешь ты, мой дорогой Кэвин? Или я уже не внушаю доверия тебе?

Верно, мои уговоры вызывают у тебя удивление, ибо они не более свойственны мне, чем тебе свойственно избегать веселья. Но нынешнее мое положение вдруг оказалось не столь прочным, как я себе представлял. И снова дело в моем растреклятом кузене, а также матушкиной неуместной старательности, каковая дала неожиданный результат.

Матушка моя с некоей блажи послала к нотариусу. А старый хрыч всегда недолюбливал меня, полагая личностью несерьезной, и с охотой уцепился за возможность причинить мне еще больше неудобств, чем прежде, когда отписал часть отцовского имущества приходу, якобы волю покойного исполняя.

И вот теперь Гриффс известил меня – а письмецо его было превежливейшим, – что, согласно старому завещанию моего деда (я же и не знал о том, что оно вообще имеется), старый дом и прилегающие земли отходят к Джорджу Фицжеральду, если тот вернется, или же к его детям. То есть к Патрику. Конечно, я собирался подать в суд и уже имел честь общаться с м-ром Уиверли, который славится изворотливостью и хорошими знакомствами среди судейских, но он полон сомнений, ибо не привык браться за дела проигрышные. Так и сказал, представляешь? Он считает мое дело проигрышным! Дескать, я самолично представлял всем Патрика как кузена, а значит, признал факт нашего родства. О том, что это было не признание, а шутка, Уиверли и слушать не стал! Дескать, в суде мои мотивы не имеют значения.

Также он прямо указал, что матушка моя не имеет желания отрицать родство Патрика, чем много затрудняет мое и без того сложное положение. Поэтому мне крайне нужен твой совет!

Если отдать дом и земли, я потеряю арендную плату, идущую с них! Но и судебные издержки видятся мне неподъемными. Поэтому, Кэвин, прошу тебя о помощи как друга и человека, мнению которого я безоглядно верю. Скажи, что мне делать? И перешли шестьсот фунтов, дабы я мог передать их агенту и начать дело, которое раз и навсегда развяжет мне руки и высвободит из унизительного для джентльмена положения бедности.

Моя милая Летти!

Прости меня, пожалуйста, за молчание, виной которому была отнюдь не обида, как ты подумала и высказала в последнем своем письме.

Я получила твою рождественскую открытку и желаю сказать, что была она чудесной. Пожалуй, единственное, что было чудесным в это Рождество.

Теперь, когда бури в моем доме хоть сколько-нибудь улеглись, я могу рассказать о том, как оно было, хотя было оно весьма горько, особенно для матушки, которая и вовсе слегла с сердечной болью. Мне так жаль ее! И Патрика!

Но если рассказывать, то по порядку.

Ты помнишь ведь, что я собиралась поведать матушке о проделках Джорджа? Я исполнила свое намерение. И матушка пришла в ужас. Она отписала Джорджу, чтобы тот немедля явился домой и привез Патрика. Стоит ли тебе говорить, что Джордж и не подумал подчиняться? Он прислал Патрика одного в очередном, совершенно ужасном наряде и с короткой запиской, в которой выражал огорчение тем, что намерения его были истолкованы неверно. Его огорчение оказалось столь велико, что он не желает лицезреть ни Патрика, ни матушку (обо мне он и упомянуть не удосужился), а отправляется встречать Рождество к этому ужасному Бигсби.

Я слышала, что он купил одной испанской певичке дом в предместье Лондона и теперь почти все время проводит там. Хоть бы он там и остался!

Я думала, что матушка огорчится еще больше, но она ни словом, ни жестом не выразила возмущения. Сказала только, что, дескать, Джордж может поступать так, как ему вздумается.

В тот же день она имела беседу со мной, попросив приглядывать за Патриком, про которого сказала, будто бы он – сущее дитя. Она намеревалась самолично заняться его обучением. Мне же матушка поручила выбрать книги для прочтения, которые были бы не слишком сложны и вместе с тем увлекательны. Также я должна была следить за его манерами, выправляя их по мере надобности.

Патрик, с которым, верно, матушка имела отдельную беседу, отнесся к делу со всей ответственностью. Его старательность, его желание стать лучше, отринуть свои прежние дикарские повадки меня восхищали!