Карина Дёмина – Фотограф смерти (страница 23)

– Если чего, то свистни просто. Прикрою.

Ну да. Валику моментом доложит, а тот и Мымре. Мымра же… Мымра ничего не сделает, потому как сама с Еленой сделку заключила. Так что может Динка со своими фальшивыми любезностями лесом катиться.

Динка осталась на месте, сидела, курила, стряхивала пепел в кружку с «настоящим цейлонским» и ждала новостей, как гиена падали. А не дождавшись, забросила крючок.

– Тут слушок пошел… проект на носу… тебе Мымра ничего не говорила? Ну… вы же с ней подружки теперь?

– Неужели?

– Вас Валик видел. Говорит, тебя в загранку отправят.

А вот это что-то новенькое. Про заграницу Мымра ничего не говорила.

– Не знаю. Она просто сказала, что есть работа. Для меня.

– Ага, – Динкино «ага» ни к чему не обязывало, но служило лишь для заполнения паузы в разговоре.

– А что Валик еще говорил?

Динка могла бы фыркнуть. Или встать, выйти, оставив Елену наедине с вопросами. Или еще что-нибудь придумать мелкопакостливое. Но она откинулась, затянулась и вместе с дымом выдохнула:

– Что билет в один конец.

А чай не сладкий, с заменителем, сколько ни сыпь, не сладкий. Сахар – вот правильное наполнение. И батон с маслом. Темная корочка, крошащаяся мякоть и куски сливочного масла…

– В прошлом году была одна вроде тебя. Тихая. Подрабатывала на подхвате, не своя, не чужая. А Мымра вдруг в ней звезду узрела.

Злословит. Динка чай пьет с сахаром. И батоны ест. Потому что дура и на таблетках сидит.

– И ушла та звезда в неизвестном направлении… и с тех пор нигде не объявлялась.

Окурок нырнул в чайное море.

– Не злись. Я тебя предупредить хочу, тетеха, – Динка потянулась и смачно чихнула. – Видишь, правду говорю, а ты не веришь.

И не поверит. Запершись в ванной, Елена достала телефон и набрала номер. Ответили сразу:

– Приезжай. Сегодня в половине одиннадцатого. Жду.

Она не заставила себя ждать. Ровно в половине одиннадцатого нажала на ручку, и дверь открылась. Дмитрий не встречал, но Елена уже знала дорогу. Она разулась и надела тапочки, стоявшие у порога. Она минула коридор и удержалась от того, чтобы заглянуть в комнаты. И лишь перед дверью студии вдруг оробела.

Бежать! Немедленно.

– Здравствуй, – сказал Дмитрий, открыв дверь. – Заходи. Хочешь посмотреть свои фотографии?

– Хочу.

Она переступила порог.

– Готовы пока не все. – Он повернулся спиной, ссутулился и побрел вдоль стены. – Но уже скоро. Скоро.

– Я подожду.

Ее голос эхом разносится по комнате, в которой уже ничто не напоминает фотостудию. Разве что стены излишне белы. А куда подевалась аппаратура? Елена почти задает вопрос, но в последний миг спохватывается: кто она такая, чтобы спрашивать?

– Садись, – Дмитрий указывает на табурет. – Я сейчас.

Он отсутствует целую вечность, а возвращается с кипой фотографий, которые швыряет на колени.

Снимки великолепны. Елена никогда не думала, что она настолько красива.

– Спасибо.

Ответа она не получает и пугается. Дмитрий становится на колени. В глазах – тоска и красные нити сосудов.

– Здесь не все, – говорит он и ладонями накрывает Еленины руки. – Но уже скоро.

Она наклоняется. Целует, преодолевая странную брезгливость, – ей нравится Дмитрий! Ей нравится!

Нравится.

У него вялые губы и мокрый язык. Но руки нежны.

Все хорошо. Замечательно.

Снимки рассыпаются по полу черно-белыми квадратами. Десятки Елен глядят в потолок, а одна, настоящая, думает, что с этого дня все изменится.

Она права.

Уже на рассвете, сбегая из квартиры – ей не стыдно, ничуть не стыдно, – Елена вспоминает, что среди прочих фотографий не было одной, последней, где она, Елена, в особом платье.

Наверное, придется возвращаться. Но это же хорошо. Не правда ли?

Адама подняли, дали умыться, повели. Конвоировал Степан, медбрат меланхоличного облика и с военной выправкой. Он шел медленно, но Адам все равно не успевал. Мышечный тонус не восстановился, да и координация в пространстве оставляла желать лучшего. Мир виделся искаженным, как будто смотрел Адам через дверной глазок. И линза согнула Всеславин кабинет, размазав края и выпятив центральную часть. Стол стал огромен, стул – почти неразличим. Лицо Всеславы в фокусе, как и руки, и коробок диктофона. Беседа записывается? Зачем?

– Здравствуй, Адам. Как ты себя чувствуешь?

Адам садится. Кресло чересчур мягкое, чтобы сидеть ровно, приходится прикладывать усилия.

– Наверное, ты и сам понимаешь, что нам надо поговорить, – мягко замечает Всеслава.

– Да.

– Вот и хорошо.

Молчание. Часы на стене двигаются беззвучно. Адам не видит стрелок, но движение ощущает. Звуки в нынешнем мировосприятии остры. Чем его накачали? И как долго вещество будет выводиться из организма?

– Итак, Адам, расскажи, куда ты шел? – Щелкнули пальцы, блеснуло кольцо.

– Она умерла?

– Кто?

– Вы знаете.

Она знает, но отрицает очевидное. Словесное фехтование только началось, но будет длиться долго. И Всеслава настроилась на ожидание.

– Отчего она умерла?

– Ты что-то видел? Что именно?

– Я видел, как она умерла.

– Кто?

Круговорот вопросов и возвращение к исходной точке.

– Так кто умер, Адам?

Тишина. Муха жужжит. Или кондиционер. Скорее муха, потому что с кондиционером Адаму не было бы жарко. А ему жарко. И пот градинами катится по шее.

– Никто не умирал, – уверяет Всеслава. – Тебе показалось.

– Нет.

Был прыжок и куст, затрещавший под весом тела. Ветки наклонились до земли. Женщина раскрыла рот, словно пыталась проглотить звезду.

– Значит, вчера ты видел, как кто-то умер, так?