Карина Дёмина – Дельфийский оракул (страница 68)
И Муромцев находит нужную информацию. Еще одна точка отсчета.
– Не сердись, – в знак примирения Далматов печет блины.
На кухне хватает места для троих, или даже для большего количества человек. И Муромцев опять ест. Он почти всегда голоден, и это понятно – при его-то габаритах. От блинов он тоже не откажется. Саломея молчит, хмурая, не знающая, хватит ли ей злиться или можно еще посердиться на них, для профилактики?
– Хочешь, расскажу тебе сказку? О том, как жили-были две подруги… дружили они крепко и в принципе подлостей не делали. – Плита старая, греет неровно, но сковородка накаляется. Тесто, соприкоснувшись с ней, сворачивается.
Блин потемнел по краям, и Далматов подсовывает под него лопатку. Переворачивать его следовало одним движением, и он, оказывается, еще не забыл, как это делается.
– Напротив, девушки помогали друг другу. Редкое явление… и дружба эта не то чтобы крепла, но и не рвалась, даже когда одна подруга вышла замуж и уехала из страны.
– Рената уезжала из страны?
Первый блин ложится на тарелку, к счастью, не комом.
– Уезжала, – подтверждает Муромцев. – Она вышла замуж за иностранца…
– Американца, – для Далматова почему-то важно именно это уточнение, – хотя, не совсем с американскими корнями. У ее мужа был обширный бизнес. И местами – незаконный, но там, где ведется бизнес, законность мало кого волнует. Полтора десятка лет Рената живет на Гаити. А потом супруг ее вдруг умирает, и бедной… ну, не такой уж бедной женщине не остается ничего другого, кроме как вернуться на родину.
Блин – на блин. Стопка их растет. И Муромцев тянет к ней руки.
– Все равно, не верю в колдунов, – ворчит он.
– Ты ведь не заглядывала туда, где работают фармацевты?
– Нет. – Саломее не нравится сознаваться в подобном проколе. Но ее ошибка – не только ее личный промах. Далматов тоже упустил это из виду, а ведь он знает, на что способны «исключительно натуральные компоненты, соединенные по старинным рецептам».
– Там много интересного.
Теста почти не осталось. А блинов вышло немного, для Муромцева одного – лишь перекусить. И эта мысль, похоже, волнует Муромцева куда сильнее, нежели какая-то непонятная косметика.
А и правда, какой от косметики вред?
– Ничего запрещенного, но и с разрешенным – при умении – многое сотворить можно.
– Например, зомби. – Муромцев смеется, но смех его звучит неестественно. Ему не по себе, как человеку, ступившему на тонкий лед.
– До зомби мы еще дойдем. Вернувшись, Рената возобновила общение со старой подругой. Новых у нее не появилось, а даже железной женщине нужен кто-то, кому можно душу приоткрыть. Тем более, что и точки соприкосновения у них имелись – дети.
Последний блин. И синий газовый цветок конфорки гаснет.
Муромцев по-хозяйски достает сметану, мед, какую-то колбасу и зачем-то – целый баклажан в фиолетовой шкурке, на которой уже появились морщины.
– У Ренаты – дочь и сын. У Анны – племянница. С дочерью все ладно и нормально, с племянницей тоже. А вот Павел – существо замкнутое, неуверенное в себе. И не такое, каким должен быть мужчина. Рената жаловалась Анне… я думаю, что жаловалась. И, памятуя о старом таланте подруги, попросила Анну погадать на сына. Призвать для него хорошую судьбу. Пусть бы у мальчика появился друг. Такой, чтобы был верным и – на всю жизнь. Анна и нагадала. Друг пришел в школу – там у Павла тоже отношения не складывались с ребятами – и остался рядом с ним. Характерами они сошлись. Увлечениями, опять же… Баклажан верни на место!
Муромцев лишь отмахнулся. Он пальцами отсчитал десяток блинчиков и стопкой же перевалил на тарелку, сказав:
– Извините, но я очень голодный. А дамочкам после шести вечера вообще есть не положено.
На верхний блин он плюхнул ложку сметаны, добавил меда и, скрутив блин валиком, сунул его в рот.
– И эта дружба все крепла и крепла… Рената поддерживала Аполлона. Мальчики росли. Выросли и поступили в один университет. На один факультет. И в одной группе учились. И на одном уровне примерно. И вместе пошли в аспирантуру, не без помощи Ренаты… жили они, кстати, в одной квартире.
– Я знаю.
Саломея ест с преувеличенной аккуратностью. Блин она делит на четыре части, каждую из которых складывает пополам. За ней интересно наблюдать.
И дом рад ее возвращению.
Возможно, потом, когда все закончится – осталось уже недолго, – Далматов сделает ремонт. Хотя бы начнет… с крыши. И верхних этажей. Лестницу, опять же, надо подправить.
– На той самой квартире, где Аполлон с тобой встречался. Но за все время ты ни разу не увидела соседа. Почему? Он не приходил ночевать?
–
Раздражается. Готова защищаться и шипеть, хотя надобности в этом нет.
– Мы… мы не так часто встречались на той квартире.
– А где вы встречались? – Вопрос Муромцева звучит весьма своевременно.
– Ну… в парке. На набережной. В городе. Гуляли и разговаривали.
Да, что еще нужно влюбленной шестнадцатилетней девушке? Разговоры. Стихи. Кленовые листья под ногами. И чтобы звезд полный небосвод. Далматов не умеет ухаживать. Договариваться – это другое дело.
– Давай, – разрешает ему Саломея, зачерпывая ножом мед. Янтарная нить тянется от банки до тарелки и разрывается лишь в самый последний миг. – Говори свою гадость. Я морально готова.
– Тебя использовали.
– Новость! – Саломея фыркнула и подобрала медовые капельки пальцем.
– Нет, тебя
– Сейчас в лоб дам!
– Для тебя – и на самом деле идеальная.
Далматов готов был признаться: он завидует. Этот дом никогда не будет похож на тот, другой, в котором он побывал лишь один раз. С другой стороны, ему хотя бы не врали, и в этом есть преимущество.
– Женитьба на тебе решила бы их финансовые проблемы, а они вдруг возникли. Рената – вовсе не дура. Она начала задавать вопросы. И смотреть… если смотреть как следует, многое можно увидеть. Например, что дружба – далеко уже не только дружба.
– Так он – педик? – Муромцев подтянул к себе блюдо с остатками блинов.
– Помягче! Павел и Аполлон – любовники. Давняя крепкая пара. Между прочим, гетеросексуальным бы такую привязанность, глядишь, разводов было бы меньше.
– Ты… ты…
Подушек под рукой не оказалось, а банку с медом Саломея швырять все же не стала.
– Я ничего не имею против нетрадиционной ориентации. – Далматов поднял руки в знак капитуляции. – Я говорю правду, Рыжая! Ту самую правду, которую старательно заметали под половичок приличий. Глядишь, позволили бы этим людям жить, как живется, и ничего бы не было.
– Илья, ты ошибся!
Ей безумно хочется поверить в эту несуществующую ошибку. И Далматов почти готов покаяться, но… вся история тогда рассыплется на отдельные, не связанные друг с другом части.
– Доказательств у меня нет. – Илья явно готов быть честным до последнего. – И со свечой я не стоял. Но я беседовал с некоторыми однокурсниками Аполлона. Они говорят, что ко времени защиты диплома эти двое уже перестали прятаться.
Саломея горбится, обнимая себя обеими руками, чтобы защититься от беззубого прошлого.
– И, вероятно, когда Рената потребовала от сына – вести себя прилично, Павел просто послал ее подальше. Взрослый он, мол. Сам знает, что делает. Вот только денег у него нет. А деньги нужны. Оба друга привыкли жить красиво. Так появляется замечательный план – выгодно женить Аполлона. Во-первых, можно маменьке покаяться и соврать, что все уже позади. Во-вторых, если жену подобрать не слишком умную, у них появится дополнительный источник доходов.
– Я тебя ненавижу!
– Не меня, Лисенок. Павел был знаком с твоими родителями. И, вероятно, они показались ему милыми, добрыми людьми. Да и ты – сущее дитя. Такого человека легко обмануть.
Вздох. Муромцев качает головой: мол, мягче надо быть с дамочками, особенно с теми, которые после шести вечера все-таки едят. Еще расстроятся и съедят больше положенного.
– Тебе просто не хватило опыта. А вот родителям твоим хватило ума навести справки о женихе. Думаю, они многое нашли такого, чего и не желали бы знать. И Аполлону сделали внушение. Или Павлу? Главное, что оба все поняли правильно. И нашли запасной вариант…
Глава 3
Варианты
Обидно быть запасным вариантом.
Но Далматов говорит то, что думает. И, наверное, ему не слишком приятно рассказывать все это. А блинчики он печь умеет, еще бы совести ему немного – и золотым человеком был бы!
Саломея пытается найти аргументы для возражений, но не находит.
Напротив, память с иезуитской услужливостью подкидывает ей эпизоды-обрывки, которые прежде казались вполне незначительными.