Карина Дёмина – Дельфийский оракул (страница 57)
У Далматова имелась своя аптечка, куда более эффективная, но признаваться в ее наличии не следовало. К чему ему дополнительные вопросы?
Муромцев вел автомобиль аккуратно, скорость не превышал и любопытства не проявлял.
– А из вашего рассказа интересная картина вырисовывается, – он нарушил молчание, лишь въехав во двор. – Главное, что смысл в нем есть, но какой-то он… неполный, что ли… Кого спасать-то будем?
– Девушку.
– Ну, девушку спасать – это занятие благородное, – согласился Муромцев, паркуясь. – Хорошая, наверное, девушка, если вас так с места сорвало-то?
– Хорошая.
Только упрямая, как ослица. И безголовая слегка.
– Значит, не все в сделки упирается, а? Квартира какая?
Далматов назвал номер.
Было все спокойно вокруг. Подозрительно даже спокойно. Машина во дворе. Зелень. Клумбы. Милый старый дом. Белье, кем-то неосмотрительно оставленное на балконе.
– Подкрепление вызывать? – Муромцев разблокировал замок на дверце. – Или сами справимся?
– Понятия не имею.
Далматов привык справляться сам, но сейчас – другое дело.
Поднимались они по лестнице бегом, и массивная фигура Муромцева заполнила собою проем. Нужная дверь была приоткрыта.
– Стоять! – рявкнул Муромцев, протискиваясь в слишком узкую для него щель. – Эй, есть кто дома?
Не ответили.
Квартира не выглядела заброшенной, напротив, здесь жили и прочно проросли корнями вещей в пространство, бережно сохраняя саму историю дома в строках кружевных салфеток, вязаных половичков, в копеечных сувенирах.
Комнаты – две. Одна заперта. Вторая – открыта.
– Не лезь! – окрик Далматова не останавливает его.
Шторы сомкнуты. Ночник горит над изголовьем кровати. В кровати лежит женщина, чье лицо Далматову знакомо. Анна. Ее зовут Анна. И она – из тех, кто работает в «Оракуле».
– Да чтоб тебя! – Муромцев вынимает из рук Анны газету и прижимает пальцы к ее шее. Бесполезно. Анна мертва, и умерла она не так давно. На сгибе локтя – характерная отметина. Жгут и шприц – тут же, рядом.
Самоубийство.
Но Далматова не волнует эта чужая женщина, выбравшая свою дорогу. Ему нужна Саломея.
Туалет… Никого.
Ванная комната, сомкнутые непрозрачные шторки… они заставляют сердце биться в ускоренном ритме. Но за шторками – ничего, кроме старой ванны с потрескавшимся покрытием.
Кухня.
Саломея сидит, склонившись над чашей, сжимает ее обеими руками. Далматов видит ее рыжую макушку, и шею, и линию позвоночника, которая уходит под старый халат. Бледные костяшки пальцев.
– Эй, ты как?!
Она жива. Бьется пульс, как конь на привязи. И от его прикосновения Саломея оживает. Она отшвыривает чашу, будто ядовитую змею. Остатки вина расплескиваются по полу кухни. Падают свечи, капая воском на скатерть.
– Т-ты…
Она вскакивает, пытаясь оттолкнуть Илью.
– Ты… убил!
Глаза – совершенно безумные.
– И кого же он убил? – Муромцев держит трубку, прижимая ее к уху плечом.
– Меня!
– Понятно. А твоя подружка, по ходу, хорошую дозу себе вкатила.
– Она не наркоманка. Просто дурочка. – Далматов разжимает стиснутые пальцы Саломеи, растирает ее ладони, на которых отпечатались ручки чаши. Саломея больше не сопротивляется. Она дрожит, и за этот страх Далматов готов кого-то убить, но та женщина уже мертва. Она успела разминуться с Муромцевым и, должно быть, очень веселилась. Если на том свете кому и выпадает веселье, то только такого рода.
Муромцев дозвонился и скучным тоном вызвал бригаду. И попросил прихватить аптечку, явно не собираясь так просто расставаться с Далматовым.
– Илья, – Саломея очнулась и словно впервые его увидела, – ты приехал!
– Приехал. Я тебя запру!
Она кивнула.
– В подвале запру. Или в бункере!
– Ты меня убьешь. И у тебя нет бункера.
– Построю. Специально для тебя. С металлической дверью и двумя десятками замков. Спать тянет? Голова болит? Кружится?
– Нет…
– Вы, дамочка, присели бы, а то отходняк – это дело такое… – встрял Муромцев. – Доктор сейчас приедет.
– У тебя кровь идет. – Саломея дотронулась до шеи Ильи. – А говорил, что ни царапины.
Далматов заставил ее присесть. На ней был чужой халат, слишком маленький и тесный, он расходился на ее груди, было видно, что под ним ничего нет. На ногах Саломеи – поношеные тапочки и мокрые носки. И волосы у нее еще влажные.
– Давай вернемся домой, – попросила она, обнимая себя обеими руками.
– Не выйдет. Сначала показания, а потом – домой. Ну-ка, расскажите, как вы сюда попали? – Муромцев подвинул стул так, чтобы сесть напротив Саломеи.
– Она позвала. Я не знала, что это – она. Просто голос…
– То есть позвонил неизвестный, который попросил вас сюда приехать? И вы с готовностью откликнулись на просьбу? – Светлые Добрынины брови сошлись над переносицей. – Это у вас в привычках или как?
– Он… голос… сказал, что, если я не приеду, то ты умрешь. – Саломея произнесла это, глядя на Далматова таким беспомощным взглядом, что у него возникло единственное желание – забрать ее отсюда побыстрее.
– То есть друг друга спасаете? Занятное хобби.
– Добрыня, я ведь могу и адвокатов пригласить!
– А я могу вас обоих запереть, – с готовностью парировал Муромцев. – До выяснения обстоятельств. Заодно, глядишь, и общий язык нашли бы. А то недоговариваете вы что-то. Нехорошо, гражданин Далматов!
Держали их в отделении недолго.
Очевидность суицида, подкрепленная запиской, которую нашли в руке умершей.
«От судьбы не уйдешь.
За свое я отвечу. Чужого мне не надо.
Верните чашу Ренате».
Чашу изъяли. И вино. И свечи, хотя особой надобности в этом не было. Если все обстояло так, как говорила Саломея, то в вине ничего не найдут, равно как и в чаше. Сверхъестественное логическому объяснению не поддается. И Муромцев, похоже, прекрасно это осознает…
Он лично проводит опрос.
Стандартные вопросы. Стандартные ответы, которые принимались, как понял Далматов, сугубо из доброго расположения к ним Муромцева, выступали этаким авансом доверия с его стороны. И Добрыня был так любезен, что предложил их подвезти домой.
– Уж больно вы рисково водите, – сказал он Илье. – А вам, гражданочка, я бы порекомендовал не спешить убегать из дома по первому же звонку.