Поклонился юный Лай и отвечал так:
– Спасибо тебе, царь благороднорожденный! Не смею и в мыслях смерти твоей желать! Живи многие годы! И мы будем жить здесь…
Радовались гости. Смеялась Лето. И лишь серебряный Нерей, глядевший со дна чаши, хмурился грозно. Ведал он о том, что было сокрыто от прочих.
Сдержал слово царь Кей. Принял он Лая, как принимают любимого сына. И сыном его и называл. Не было для Лая ничего запретного, любое желание его исполнялось тотчас, и все подданные Кея видели в юном царевиче своего будущего властителя.
Однако мало было Лаю этого. Да и то – разве велико царство Кея? Остров, затерянный среди моря. Не всякий кормчий найдет к нему путь. На острове есть козы и чайки, а из богатств – лишь жемчуг и раковины, из которых рабы вываривали алую краску, да прекрасная Лето.
И с каждым днем все сильнее тосковал Лай. Виделись ему Фивы Великолепные, дворцы, улицы – широкие, людные. Виделось, что в том городе – его, Лая, судьба.
Братья? Братья его сильны. Но и Лай не слаб! Да и то: есть у него чудесная чаша, есть жена, которая в чашу эту глядеть умеет, видя то, чему предначертано сбыться. Неужто с умением таким не отыщет Лай способа стать царем Фив? Но пожелает ли Лето оставить отца? Любит она его – нежной дочерней любовью. Да и Кей не позволит ему увезти дочь, единственный свет своей жизни.
И родился у Лая замысел.
Послал он гонца в Фивы, приглашая братьев своих разделить радость удачной его женитьбы. Думал, приедут и Зеф, и Амфион – рожденные близнецами, редко расставались они друг с другом. Однако болезнь отца разлучила их – лишь Зеф откликнулся на голос брата. Принес он печальные вести и долго просил Лая вернуться – желал отец проститься и с младшим сыном, дать ему свое благословение. Ласково отвечал брату Лай, уверяя его, что непременно вернется и поклонится отцу и матери их дорогой. И устроил в честь брата пир, пригласив всех воинов, всех свободных людей. Для каждого нашлось место за столом. Поднимались чаши во славу Зефа, и во славу Кея, и за процветание царства его, и за то, чтобы подарили боги Фивам благоденствие и процветание. Каждого угощала вином темноокая Ниоба, и люди благодарили Лая за щедрость, не зная, что в вино это подмешано сонное зелье… Не сразу пришел Гипнос в чертоги Кея.
На мягких лапах, под светом дрожащим белоликой Фебы-луны, прокрался он во дворец и каждого коснулся волшебным жезлом. Уснул Кей, уснула Лето, уснули все женщины и мужчины, какие только были во дворце. И лишь фиванцы, не пившие вина, остались бодрыми. Велел Лай, желая избавиться от брата, а также боясь того, что очнувшийся царь кинется за ним в погоню и призовет самого Нерея на подмогу, убить всех.
Кровь пролившаяся оскорбила собою плиты дома царя, но – смолчали боги.
Лай вынес Лето на руках из отцовского дома, а с нею – все золото, серебро и дорогие ткани, тюки с шерстью и амфоры с краской. Особенно берег он драгоценную чашу, надеясь, что с ее помощью одержит победу над Амфионом.
Когда очнулась прекрасная Лето, не сразу поняла она, отчего качается под нею земля, отчего небо – низкое и такое темное, отчего пахнет вокруг соленым океаном. Летел корабль, златорогим оленем скакал он с волны на волну. И ветер наполнял паруса, унося Лето прочь от дома. Закричала она, выбежала на палубу, готовая броситься в бездну морскую, но остановил ее Лай. И вот что он сказал:
– Некуда тебе возвращаться. Мой брат, коварнейший Зеф, который всегда испытывал ко мне лишь зависть – она точила его душу, подобно тому как точит камень легкая вода, – желал взять тебя в жены! Он приходил к тебе среди прочих, но получил отказ. И злобу на тебя затаил. Он бы простил тебя, но – не меня.
Глядела Лето на небо, искала знака, но видела лишь альбатросов, скользящих в вышине.
– Когда же ты стала моею женой и я благодарен за это всем богам, поскольку не знаю для себя счастья большего, – его обида вовсе стала невыносимой. Затуманила она разум Зефа, подтолкнула его на злое дело. На пиру, который я устроил в честь дорогого брата, желая приветствовать его, как царевич царевича, преподнес нам Зеф амфоры с драгоценным критским вином. Ты его пила, и воины твоего отца, и сам Кей, чье благородство известно любому – от мрачного Аида до высокого Олимпа. И видели боги, что чистый помыслами Кей не заподозрил подлости в госте. А тот подмешал в вино сок священного мака, который дарит забвение. И, колосьям на ветру подобны, слегли воины Кея в неравной битве с Гипносом безликим. И сам Кей, и даже ты. Меня тоже сморил сон, хоть и пригубил я вина лишь самую малость.
Так говорил Лай и клялся именами богов, что истинно все это случилось, о чем ведет он речь. Слушала Лето, не желая верить, что нет у нее больше дома.
– Когда же уснули все, велел Зеф своим воинам убить всех мужчин, а женщин пленить, забрать все сокровища Кея – и тебя, моя любовь. Так бы все и случилось, когда б не бедная Ниоба, которая разливала вино. Она ужаснулась, услышав эти речи, и принялась будить людей, но оставались спящие спящими, будто бы мертвыми. И никто во всем дворце не слышал голоса Ниобы.
Лай указал на девушку, державшуюся в тени мачты. Была она молода, почти дитя еще, и смуглолица, темноволоса, прекрасна тою дикой красотой, которой славятся лакедемоняне.
Распростерлась Ниоба пред царицей ниц, умоляя ее о прощении. И полны слез были черные ее глаза. Простила Лето Ниобу, потому что не видела за нею вины. Лишь спросила:
– Так ли все было, как говорит Лай?
– Так, – подтвердила Ниоба. – Зовут меня Ниоба, и родом я из далекой страны. Моя семья знатна и богата, я жила, окруженная родительской любовью, братьями и сестрами, не зная бед, пока однажды не встретила чужака. Силой увез он меня из дома, обещая сделать своей женой, но так и не сдержал слово. Сделал меня Зеф своей рабой, жесток он был и страшен. Это Зеф велел мне разливать вино. И если бы кто-то заподозрил неладное, если бы не удался план его коварный, то во всем обвинили бы меня. Я же, боясь его гнева, не посмела перечить ему. И смотрела, как засыпают люди. А когда уснули все, поняла я, что не просто желает похитить Зеф сокровища гостеприимного царя, но и убить его и всех, кто только был во дворце. Закричала я, пораженная таким коварством. Умоляла людей открыть сомкнутые веки, взглянуть на колесницу Феба и взять в руки оружие. Но глухи оставались спящие. И тогда упала я на колени, взывая к богам о справедливости, и просила лишить меня глаз, потому что не желала я видеть, как прольется кровь славного Кея. И ушей лишить, чтобы не слышали они предсмертных хрипов. Язык – отнять, чтобы не рассказал он о том, что остались боги равнодушны к такому злу. И самое мое сердце обратить в камень. Или же спасти – хотя бы тебя, госпожа. Видно, ничтожный голос мой достиг ушей безумца Гипноса, и отступил он от ложа молодого царевича. Очнулся Лай, и очнулись воины его.
Но отец, отец погиб – это говорило омертвевшее сердце Лето. И душа ее: оцепенев, стала она каменной, неподъемной.
– Понял я, что творится неладное. И принял бой, какого не было прежде. Встали воины мои плечом к плечу, и хоть слабы они были, отравленные маком священным, но выстояли, не позволив ранить тебя. Сразил я вот этою рукой родного брата, – так сказал Лай, и Лето, бросившись мужу на грудь, разрыдалась.
За что, боги? За что вы прогневались на Кея? Неужто не славил он ваши имена? И не приносил вам даров, столь богатых, какие только мог поднести? Не устраивал празднеств в вашу честь?
Вы же – отвернулись от него, когда творилось это зло.
– В сей же час раздался гром, сотрясший остров от вершины до основания. И невиданная волна поднялась со дна морского. Была она подобна многоголовой гидре и грозила смести с земли все, что только встретится ей на пути. Взяли мы тогда то, что смогли унести, и бросились на корабль. Только-только успели поднять парус, и ветер благодарный унес нас прочь от гибнущей земли. Накрыла волна остров, расколола камень на части, а жадное море приняло их, как принимало хлеб и вино в подношениях.
– Это Посейдон мудрейший, помня Кея, не пожелал сохранить место, где принял герой подлую смерть, – поспешила добавить Ниоба.
Была она рабой Зефа, которому случилось погибнуть вместе с прочими. Так и не узнал он, чьею рукой был сражен. Зеф купил Ниобу еще ребенком, пораженный ее красотой. Ждал он, что, повзрослев, станет Ниоба девой прекрасной, и такая рабыня сделает честь его дому.
Но Ниоба, быстро привыкнув к нарядам, которые для нее покупались, возжелала большего. Не рабыней быть – законной женой! Сказала об этом Зефу – и посмеялся он, больно ранив сердце лакедемонянки – черное, как и волосы Ниобы. Затаила она обиду и ждала подходящего случая, чтобы свершить месть. Встретив же Лая, сразу увидела она черноту и в его сердце. И подошла к нему, и заговорила ласково, всячески расхваливая Зефа. Видела Ниоба, что при каждой новой похвале мрачнеет Лай все больше.
Тогда, удостоверившись, что он ненавидит Зефа ничуть не меньше нее, Ниоба принялась жаловаться на его жестокость и обещала Лаю любую помощь, если освободит он ее, если перед людьми и богами потом подтвердит, что Ниоба – царской крови, что она – царица, но плененная и неспособная вернуться домой.
