Карина Дёмина – Дельфийский оракул (страница 10)
Это было неприятно.
– К ней вообще-то нельзя, – сказала медсестра – довольно молодая, но уже с волчьим, голодным взглядом. – Но если Виталий Павлович вам разрешил…
– Разрешил.
Разрешение обошлось ему в весьма приличную сумму, и Далматов надеялся, что потрачены деньги не зря.
– Тогда ладно.
Медсестра не спешила открывать ему дверь, смотрела жадно, выжидающе. Поняв намек, Илья заплатил и ей. Деньги мигом исчезли в кармане ее халатика, и заветная дверь открылась.
– Она все равно ничего вам не скажет, – медсестра произнесла это без злости в голосе, скорее предупреждая грядущее возмущение клиента. – Она совсем уже того… но не агрессивна.
Медсестра осталась за дверью, и вряд ли – от нежелания становиться свидетелем чужой беседы, скорее уж, от лени и душевного равнодушия, что было Далматову весьма понятно.
Он вошел в палату и осмотрелся.
Комната в шесть квадратных метров от силы. Узкие окна забраны решетками. На стеклах слой грязи, сквозь который с трудом пробивается солнечный свет. Здесь он – какого-то неестественного, белого оттенка свежевыстиранных простынь. Стены – серые. Пол тоже серый. Узкая железная койка прикручена к полу, застлана клетчатым пледом. Кроме нее, в палате имеются старый стол и кресло, придвинутое вплотную к окну. В кресле сидит женщина, точнее, Далматов знает, что это существо – женского пола.
Она ничуть не похожа на себя, прежнюю.
Исхудала. Ввалились щеки, отчего ее нос и подбородок словно бы стали больше, массивнее. На узкой шейке кольцом лежит хомут шарфа. На коротко остриженных волосах – цветастый платок.
– Добрый день, Эмма, – сказал Илья.
Женщина не отреагировала.
– Меня зовут Илья. Я пришел поговорить с вами о вашем муже.
– Аолоон? – Она дернула головой. – Аолоон… следит. Смотрит. Там.
Тощая рука (непомерно огромная ладонь) протянулась к окну. Пальцы уперлись в стекло, оставив пятна-проталины на слое грязи.
– Еды дай, – Эмма повернулась к Далматову. – Еды!
– Зефир будешь? – Илья поставил на стол пакет. – Сказали мне, что ты зефир любишь. И конфеты. Чипсов хочешь?
Он выкладывал принесенное на стол, Эмма немигающим взглядом следила за его руками, будто ждала некой подлости от незваного гостя.
– Дай, – потребовала она, указав на коробку с печеньем. – И молочка… пожалуйста!
Молочка у него не было, но имелся апельсиновый сок в пластиковом пакете. И пара стаканчиков.
– Желтый, – Эмма сказала это с явным неодобрением. – Его цвет.
– Чей?
Илья налил соку и себе. Совместная трапеза сближает, это «прописано» в людской крови, а даже сумасшедшие слышат голос крови. Пожалуй, даже острее слышат, чем кто бы то ни было другой.
– Его. Аполлона. Солнце, солнце… всегда солнце! От него – плохо. Не спрятаться.
В палате и правда не было ни штор, ни жалюзи, ничего, что закрыло бы окно от яркого света.
– Следит. Смотрит. Я себя хорошо веду!
– Конечно, – согласился Илья. – Он вас любит.
– Кто?
– Муж.
Она рассмеялась хриплым каркающим смехом:
– У пифии нет мужа. – Повернувшись к окну, она процитировала:
– Это он вас научил? – Далматов сомневался, чтобы Эмма, та прошлая Эмма, которая вела свой бизнес жестко и славилась стервозностью, почитывала на досуге Гомера. И, уж тем более, заучивала наизусть гимны.
– Он, – она прижала палец к губам. – Следит. Всюду – он. Особенно здесь. – Она выплеснула сок на пол и заглянула в стаканчик: – Нету… а там был… чаша-чаша… солнца лик… Нельзя противиться воле Аполлона.
– Иначе – быть беде?
– Быть, – согласилась она. – Быть беде… глядеть в беду. Смотри, смотри! Думай. Он говорит с тобой. Пей до дна, обнажи лицо. Увидишь. Все увидишь! Расскажет, как есть… как должно быть. Тяжело. Солнце опаляет. Близкое солнце жжет. И – так больно.
Из ее глаз брызнули слезы, они текли по трещинам щек, собирались на остром подбородке, чтобы упасть в стакан. Когда слезы набрались на донышке, Эмма протянула стаканчик Далматову.
– Отдай ему. Горек вкус дельфийской воды! Но я помню.
В этот момент она выглядела почти адекватной.
Глава 6
Новые старые встречи
С утра у нее звенело в ушах, попеременно – то в левом, то в правом, как будто невидимый комар задался целью лишить Саломею душевного равновесия. Порою звон проникал и в мозг, порождая почти невыносимый зуд в затылке, и тогда Саломея морщилась, закусывала губу и сжимала кулачки до хруста в пальцах.
Это все из-за бессонной ночи.
Ворочалась она долго в постели, задыхаясь от жары. Мысли лезли всякие в голову.
Позвонит ли Аполлон?
А может, и к лучшему, если не позвонит? Зачем начинать наново уже «пройденный» роман?
Ночь закончилась в полпятого утра, когда рассвет наконец прорвался в окна. И тогда-то и появился звон в ушах. Динь-дон. Надо привести себя в порядок и подумать… хорошенько подумать…
Хорошо ли она знает Аполлона?
Центр «Оракул». Аполлон мечтал поехать в Дельфы, не как историк-профессионал, но как паломник, жаждущий припасть к иссякшему источнику древней мудрости. Так он говорил. А еще что? Ну же, надо вспомнить.
Гомер воспевал Аполлона. Хитрый бог, прекрасный бог. Сын титаниды Лето и брат своевольной Артемиды.
Врач, спасший Афины от чумы, – и убийца, «одаривший» ахейцев мором.
Отвергнутый красавец: возлюбленные сбегали от него.
Жестокий.
Он подарил Сивилле вечную жизнь, но не молодость. Ужасно – распадаться на части, зная, что распад этот будет длиться вечно.
Сильный. Победил Пифона и отвоевал Дельфы.
Злой.
Бедолага Марсий посмел бросить вызов ему, лироносному, – и расстался с собственной шкурой. Зато тростник теперь поет голосом несчастного сатира.
Неудачливый. Погиб возлюбленный Гиацинт от руки дорогого друга. Случайность? Рок?
Мстительный.
Лишилась детей хвастливая Ниоба, вздумавшая поставить себя выше богини Лето. И Кассандра, получившая дар пророчества, тоже погибла. Аполлон не терпит обмана.
И что из того? Тот Аполлон ушел в небытие. Его нынешний удел – испещренные трещинами барельефы, осколки ваз и остатки легенд. Что до них Саломее?