Ложные воспоминания сродни галлюцинациям. Однако Иван вряд ли согласится с данным утверждением. Эти воспоминания – становой хребет его нынешнего мира.
– Мы спрятали бога и подарили ему испанского монаха и испанского солдата. А моя невеста решила остаться рядом с Уицилопочтли. И я не посмел перечить ее желанию. Я знал, что и сам не вернусь в гибнущий Теночтитлан, и потому попросил лишь об отсрочке. Мы вышли из пещеры, и тогда умнейший из нас, который мог бы стать жрецом, но стал воином, сказал: «Мы спрятали один след. Но мы должны оставить другой». И все, кто слышал его, согласились. Так появился ложный тайник. Один из нескольких. Когда работа была окончена, мы умерли. Мы отдали нашу кровь и нашу жизнь, чтобы солнце могло возродиться. И оно возродилось, здесь.
Иван прижал ладонь к сердцу.
– Я – Ягуар, отравленный ядом темного города. Я должен уйти, но сначала – напоить солнце кровью. Тогда оно дождется кого-то настоящего.
Девушка и невеста. Солдат и боец. Монах и… жрец? Аллюзии читались легко. И логичность связей подтверждала версию безумия. Последней жертвой станет сам человек-зверь. Данный поступок укладывается в концепцию мира.
Что ж, Адаму будет легче уходить, осознавая, что цикл убийств не продолжится.
Музыка оборвалась. И продолжилась, но уже из коридора.
Часть 8
Гибель солнца
Мы все еще идем. Сколь долог путь. Ноги мои избиты в кровь. Раны Педро воспалились, и теперь тело его источает смрад. На запах этот слетаются мухи и иные твари, а мешики сторонятся Педро. Они полагают его нечистым и даже называют проклятым.
Я жду, что Тлауликоли прикажет его убить или же сам исполнит грязную работу, но он ждет. Чего? Не знаю.
Мы идем. Мерное движение это завораживает однообразием. И единственной отдушиной – воспоминания. Их осталось не так много, и каждое – драгоценно.
Теперь, по вечерам, я не тороплюсь, как прежде, излагать свои мысли, но тщательно продумываю то, что желал бы написать. В моей голове живет тысяча мелочей, и каждая выглядит важной.
Это не так.
Я помню отступление и бои. Помню умирающих, которых причащал, освобождая от грехов. Я помню болезных, что цеплялись за жизнь упорно. Я помню живых и мертвых и думаю о том, кто из тех, кто жил, ныне мертв?
Я помню берега озера и гладь его, синюю и блестящую, словно шелковый платок. И солнце, выбираясь на небосвод, щедро сыпало золото.
Золото же скрывалось и за стенами Мешико…
Многое нам пришлось пережить, прежде чем оправились мы от ран, нанесенных мешиками. И все чаще раздавался ропот недовольных. Требовали они возвращения на Кубу, желали покоя. Но упрям был Кортес.
– Вы хотите вернуться? – спросил он, собрав и капитанов, и солдат. – Куда? На Кубу? И что вы скажете тем, кто выйдет встречать вас? Что вашей силы духа не хватило, чтобы удержаться на землях Новой Испании? Что трусость заставила вас отступить? Что имя Господа бросили вы на поругание идолопоклонникам?
Молчали люди. И шептались, дескать, слова говорить легко, но что делать, ежели не осталось у нас ни пороха, ни аркебуз, ни пушек. А войско мешиков огромно.
– Мы уходили с Кубы открыть новые земли, – Кортес развел руки и повернулся к лесу. – Вот они. Лежат перед вами. Таят неисчислимые богатства. И если бросим мы все, как есть, то другие пойдут по нашему следу.
Пожалуй, именно это заставило людей задуматься. По лицам я видел, что вспоминают они о несметных сокровищах Мешико, сожалея о золоте и боясь, что достанется оно иным.
– Что ж, пусть Веласкес порадуется нашей неудаче. Он только и ждет повода, чтобы сместить меня и прочих, выслать своих людей и двинуться по пути, нами проложенному. Он жаждет славы и богатства…
Кортес говорил долго. Он уповал на благоразумие людей, и те, вслушиваясь в красивые слова, проникались верой. Он твердил о том, что союзники наши – тлашкальцы – не менее нас жаждут мести. Что по зову их и нашему примкнут к нам иные племена. Что не столь страшны мешики, ибо не единожды нам удавалось одержать над ними победу…
Как бы то ни было, но та его речь заставила людей сделать выбор.
Мы решили остаться. Старый Шикотенкатль, Чичимекатекутли и все другие касики Тлашкалы с великой охотой согласились помочь нам. Боясь мешиков и зная, что в случае нашей гибели не избежать им мести, желали тлашкальцы выступить войной. А то, что не единожды удавалось нам выйти живыми, когда все полагали, что единый наш путь – славная гибель в бою, лишь укрепило нашу славу. Кортес обнимал касиков и горячо благодарил за это, а одного, старого Шикотенкатля, он уговорил принять христианство. И это было, вне всяких сомнений, серьезной победой.
Итак, мы зализывали раны. Тысячи индейцев валили лес, обтесывали его, пилили, прилаживали, строя новые корабли. А другие тысячи приносили на себе железо, гвозди, якоря, канаты, парусину и прочее с кораблей в Веракрусе. И надо сказать, что постройка продвигалась быстро.
Когда же ясно стало, что затея имеет все шансы на успех, Кортес решил всей силой двинуться в Тескоко. Именно там можно было произвести сборку наших бригантин, а заодно и открыть путь на Мешико. Во время сборов с побережья пришла весть, что в наше поселение Веракрус прибыл большой испанский корабль с множеством арбалетов, аркебуз, пороха и прочей амуницией. И, услышав о том, мы поняли, что Господь и Дева Мария не оставили нас своей милостью.
Итак, мы были снаряжены богато, и капитаны, и солдаты, прежде исполненные сомнений, теперь в один голос требовали ускорения кампании. Кортес обратился к властям Тлашкалы за помощью в десять тысяч человек, на что Шикотенкатль, вернее дон Лоренсо де Варгас, ответил:
– Гораздо больше дадим мы вам. Наши войска уже заготовлены и лишь ждут того, чтобы двинуться в путь. Пора раз и навсегда низвергнуть власть мешиков. И да воцарится на сей земле истинная вера.
Так оно и вышло. На следующий день после праздника Рождества 1520 года мы двинулись в путь на Тескоко.
Оставив границу позади, шли мы медленно, с опаской, ибо наслышались о засадах в горных теснинах. Проведя ночь в предгорьях, наутро мы подошли к главному перевалу. Стоит ли говорить, что он оказался завален бревнами и камнями, но тлашкальцы легко разнесли засеку, и мы беспрепятственно прошли через горы. Вскоре начался спуск, и мы вновь увидели пред собой чудесный вид долины Мешико с ее озерными городами. Всюду и везде дымились сигнальные костры, сообщая о нашем приходе. Вспомнив все прошлые беды, мы вознесли молитву Господу и поклялись в новых боях проявить всю возможную храбрость и силой нашего оружия послужить Богу.
Первое столкновение случилось у реки, мост через которую был разрушен. Но, вдохновленные удачей, мы без труда перешли на тот берег и разгромили поджидавший нас отряд мешиков. На следующий же день мы приблизились к Тескоко. И каково же было удивление, когда вместо войска нас встретил десяток посланцев, среди которых были высочайшие чины Тескоко.
С поклоном и почтением обратились они к Кортесу:
– Малинче! Коанакочцин – сеньор Тескоко и наш повелитель – просит тебя о дружбе. Пусть братья твои и тлашкальцы больше не разоряют полей и селений. Мы рады будем принять их как гостей и готовы снабдить всем необходимым. В знак мира прими от нас это золотое знамя.
Кортес, обрадованный тем, что не придется лить кровь, заверил посланцев в том, что не держит на них зла. Он велел тлашкальцам прекратить всякий разбой, едино разрешив разрушить языческие капища.
Пока мы стояли в Тескоко, наводя порядок и помогая упрочить власть новому хозяину – а был это молодой сын прежнего короля, человек большого ума и широкой души, – из Испании прибыли четыре корабля с двумя сотнями солдат и восьмьюдесятью конями. Также привезли они изобильный груз оружия, пороха и иных бесценных вещей. Особо порадовало нас, что прибыли с кораблями казначей Его Величества Хулиан де Альдерете, а также монах из ордена Святого Франсиско Педро Мелгарехо де Урреа с весьма желанными для нашей отягченной совести индульгенциями.
Тлауликоли спросил меня, что такое индульгенция, и, выслушав объяснение, удивился:
– Значит, за золото ваш бог готов закрыть глаза на любое преступленье?
– Ты снова понял неверно.
Я попытался рассказать о том, кто есть папа, владыка христианского мира, и что избирается он по особым знакам, которые посылает Господь Бог. А значит, имеет всякую власть и в том числе от имени Бога отпустить любой грех.
– Наши жрецы тоже говорят от имени наших богов, – возразил Тлауликоли. – Однако они не берутся судить или прощать. Для того есть закон.
Увы, красноречия моего не хватило, чтобы объяснить Ягуару все, как оно есть на самом деле. Ведь и у нас имелся закон, который судил преступника по всей строгости. Исполняя заповеди, мы отделяли земное от небесного. А значит, любой преступник, любой еретик, хоть бы и казнимый на главной площади Мадрида, мог очистить душу перед смертью и уйти в Царствие Небесное праведником.
– Вы не даете прощение. Вы его продаете, – в том вопросе Тлауликоли стоял на своем. Что ж, признаюсь, что и меня порой посещали сомнения в верности подобного подхода. И всякий раз я говорил себе, что оправданием тому – единственно надобность святой церкви в деньгах на дела праведные.
Итак, в Тескоко была собрана армия из трехсот солдат, множества конных, арбалетчиков, аркебузников, неисчислимого числа тлашкальцев и друзей из Тескоко. Сам Кортес встал во главе, пригласив к участию только что прибывших. Утром в 5-й день месяца апреля 1521 года, прослушав мессу, армия выступила. Но прежде перед строем Кортес принес торжественную клятву на кресте и знамени не возвращаться, пока будет стоять Мешико.
