Абберлин потер щеку и сказал:
– Есть мысль получше. Только нужна ваша помощь, док…
– С превеликим удовольствием.
Кэтти было страшно. Она утешала себя, напоминая, что точно так же боялась идти в дом, построенный на углу улиц, темный, будто гнилой древесный ствол. И кляла свой длинный язык, зацепивший инспектора. Он был странен, а Кэтти странные люди пугали. Случалось сталкиваться с ними, и опыт принес понимание – людям нравится мучить людей. Других, случалось, до смерти вымучивали. Кэтти пока везло.
Повезло и тогда.
И теперь тоже, всенепременно повезет.
Абберлин обещал. Он не нарушит слово. Смешно, что Кэтти когда-то его боялась. Хороший он. Добрый. Только доверчивый очень, ну прямо как дитя. И страх перед Абберлином сменился страхом за него.
Колечко это дурацкое с зеленым камнем.
– Как твои глаза, – сказал Абберлин, надевая колечко на палец. А Кэтти не посмела отказать. Он опять разозлится и назовет ее глупой, хотя сам глупец. Ну кто берет в жены шлюху? Нет, берут, конечно. Матрос там, или служивый человечек, или еще кто из непривередливых. Абберлин же военный – Кэтти сама мундир видела. И саблю. И еще грамоту, в которой про чины пишут.
Про войну он вспоминать не любил. И кричал по ночам. Когда о прощении просил, еще ладно. А вот когда ту, другую, вспоминал, то Кэтти ревновала. Кусала себя за руки, случалось, что до крови. Злилась. Плакала. И прятала слезы.
А вот теперь колечко.
Кэтти потрогала камень. Наверное, колечко дорогое. Двадцать фунтов? Пятьдесят? Или сто? Слишком много, чтобы Кэтти приняла, а она приняла, ведь той, другой, Абберлин не дарил колец, и, значит, Кэтти для него важнее.
Конечно. Он ведь все для Кэтти делает.
И прячет даже.
Выходили через черный ход. Кэтти заставили переодеться в мужское, и еще пальто Уолтера накинули, будто бы это он из дому уходит. Абберлин остался. А провожал доктор, который, как оказалось, хорошо знаком с местными улицами.
Он всю дорогу говорил. Шутил что-то, но Кэтти слушала вполуха.
– Здесь я вас оставлю, – доктор поклонился. – Было приятно познакомиться. Жаль, что при подобных обстоятельствах. Но мы еще встретимся.
– К-конечно. – От страха Кэтти стала заикаться.
Келли ждала на углу. Обняла, поцеловала, коснувшись мокрыми губами щеки. И шепнула:
– Давай, подружка. Приобними. И не трясися так.
Кэтти пыталась. Бояться темноты? Улиц? Да она выросла на улице. И в кармане нож держит. Но каждый шорох, каждая тень бьет по сердцу.
– А ты хороша, лапонька, – Келли вот не боится. Она привычно пьяна и тем счастлива.
Сколько ей заплатили? Прилично.
Главное, Келли будет молчать. Она такая, даже с пьяных глаз болтает осторожно.
У Келли собственная квартирка… и рыжие, яркие волосы. Но это совпадение. Разве стоит обращать внимание на глупые совпадения?
9 ноября 1888 г., Лондон, Ист-Энд
Джона Маккартни мучил ревматизм. Кости чуяли зиму и спешили отозваться на затяжные ноябрьские дожди.
В комнате круглыми сутками горел камин. Джон убирал пепел сам, аккуратно выгребая кривой кочергой, и любое, самое ничтожное движение отзывалось болью в суставах. Джон терпел. Ревматизм терзал его с довольно ранних лет, и, несмотря на все лекарские ухищрения, болезнь не собиралась отступать. Потому Джон плюнул на лекарей и взял себе за правило растирать кости бараньим жиром, настоянном на безоаровых камнях и травяной смеси. Боль когда исчезала, а когда и нет. В таких случаях Джон глушил ее дешевым виски. Ну или чем придется.
Сегодняшний день обещал быть мерзким. И застонав – кочерга имела немалый вес, – Джон распрямился. Он окинул свое жилище придирчивым взглядом, отметив, что обычный, в общем-то, беспорядок разросся вовсе уж неприлично.
Джон вздохнул и крикнул:
– Томми!
Томми Боуер, числившийся помощником управляющего, тотчас явился на крик.
– Томми… – Джон крякнул, прикинув, к кому бы из жиличек отправить парня.
Салли? Месяц как просрочила плату. Но ее подружки обещались выплатить… и характерец у Салли склочный. Сволочной даже.
Мэгги? Мрачная рожа. И вечно плачется на здоровье. Хватит на комнату и одного больного.
– Мэри Келли знаешь? – поинтересовался Джон, опуская тело в кресло. В поясницу стрельнуло болью, и шею зажало крепенько.
– Такая рыжая? С косой?
– Рыжая. С косой.
Мэри Келли появилась в доме недавно, где-то с полгода как. Она была относительно молода – двадцать три исполнилось – и хороша собой. Невысокая, плотно сбитая, Мэри умела смеяться так, что даже у Джона, давным-давно переставшего обращать внимание на баб, замирало сердце.
И оттого прощал он ей просроченную плату.
Но совсем распускать не следует.
– Пойди к ней. Скажи, чтоб сегодня долг вернула. А если нет, то пусть тащит свою задницу сюда.
Мэри будет убираться в комнатушке, шутить и смеяться, рассказывать о том, как ей жилось в Уэльсе. И как матушка продала ее в бордель, но Мэри не обижается. В борделе было весело, пока хозяин не сменился. Когда ж сменился, она сбежала с клиентом во Францию. А уже оттудова и в Лондон.
Сказки ее Джон выучил наизусть, но оттого слушать их было лишь интересней.
И поджидая гостью, Джон Маккартни, домовладелец, прикроет глаза. Его помощник спустится на первый этаж и решительно постучит в дверь комнатушки. Ответом ему будет молчание.
Но Томми точно знает, что Мэри дома. Он видел, как Мэри возвращалась, и не одна. А ведь обещала, что этот вечер проведет с Томми… обманула.
И если так, то пусть сама со стариком Маккартни разбирается.
Томми пнет дверь и выйдет во двор. Он обойдет дом и, оказавшись с другой его стороны, постучит в узкое окошко.
– Эй! Подъем!
Ему будет видна часть комнаты и кровать, и лежащее на кровати тело. В общем-то, картина самая обычная, Мэри Келли случалось перебирать с выпивкой, но Томми вдруг испугается. Он отскочит от окна и опрометью бросится к хозяину.
А Джон, вместо того чтобы обругать Томми за тупость и леность, скажет:
– Ломай дверь. Нет, погодь. Сходи-ка поищи мистера Дью. Уж если что, так лучше по закону.
Уолтер Дью, местный констебль, на зов явится незамедлительно. Приглашенный плотник, оценив дверь, пусть старую, но крепкую, выполненную из корабельных досок, предложит высадить окно. Маккартни согласится.
Первым в окно пролезет констебль.
Он сделает ровно три шага к кровати и тотчас вернется к окну:
– Врача зови! – крикнет он.
И Маккартни сам, забыв о ревматизме и недоверии к докторам, кинется за врачом. Констебль останется в запертой комнате.
Спустя четверть часа в комнату войдет доктор Джордж Багстер Филлипс, а немногим позже – инспектор Абберлин, которого Дью не осмелится не впустить.
«Поверхность живота и бедер была удалена и брюшная впадина освобождена от кишечника. Груди были отрезаны, руки – искалечены несколькими зубчатыми ранами, лицо изрублено до не распознавания особенностей, ткани шеи разрублены до позвоночника. Кишки были найдены в разных местах; матка, почка и одна грудь – под головой, другая грудь – под ногой, печень – между ногами. Кожа и ткани, удаленные с живота и бедер, лежали на столе. Лицо изрублено во всех направлениях: нос, щеки, брови, уши частично иссечены. Губы были разорваны и разделены несколькими разрезами, выполненными наискось до подбородка. Кожа живота разделена на три больших сегмента. С правого бедра мясо было срезано практически до кости»[5].
Эта запись будет сделана доктором за столом Мэри Келли, в присутствии всех крупных полицейских чинов. Наличие инспектора Абберлина, официально пребывающего «на излечении», никому не бросится в глаза. И естественно, что никто не обратит внимания на неестественную бледность и закушенную до крови губу.
Я ждал его, и он пришел.
Мой друг. Мой враг. Лжец, который обманул лжеца. Есть в этом некая парадоксальность. Но высшая справедливость – навряд ли.
Когда я понял все? Коснувшись губами рыжих волос, ощутив иной, чуждый запах? Или позже, увидев лицо? Белое пятно в сумраке ночи. Незнакомые черты. Отвратительные, как отвратителен обман.
Медь, спрятавшаяся под позолотой.
Олово, скрытое в серебряной фольге.
