Карина Демина – Рассказы (страница 8)
Трогаю лепестки, плотные, но в то же время нежно-бархатистые, а цвет не понять какой, то ли желтый, то ли оранжевый, а у основания и вовсе красный. Самый крупный из цветков мягко льнет к руке, лепестки прямо на глазах теряют былую упругость, а огненное многоцветье разрезают черные пятнышки.
– Еще Бабьим веком величают… – добавляет мадам Люи, присаживаясь рядышком, от нее пахнет пóтом, немного землей и табаком. Сама она некрасива, крупнотела и неопрятна, мешковатый фартук ломкими складками, испачканное землей платье, полурыжие-полуседые волосы. Еще мадам Люи много курит, приговаривая, что это – не самый большой из грехов, а пастор Гарм, хоть и ворчит, что негоже смотрительнице сада баловаться табаком, но запретить не смеет.
Мадам Люи не принято перечить, вот вырасту, буду на ее месте, тогда и…
– Дурак, – беззлобно замечает она, и в очередной раз становится стыдно за свои мысли, а из дальнего уголка сада доносится то ли звон, то ли смех серебристо-стальных колокольчиков Совестницы, ну эта никогда не упустит случая напомнить о себе.
– На вот, лучше, подкорми сходи, – мадам Люи протягивае кривобокую склянку мутного стекла, почти до краев заполненную чем-то бурым, густым и неприятным даже на вид.
– Давай, бери, помнишь, что делать?
Помню. Склянку беру осторожно, все чудится, будто содержимое просочится сквозь тонкие стенки, испачкает руки так, что не отмоешься, и иду в дальний угол садика. Мимо грядок с седовато-зеленой Жалельницей, листья которой постоянно блестят капельками росы, мимо бледной, неприглядной Благодати и черно-бурой, ощетинившейся колючками Зависти. Ишь разрослась, надо будет подрезать. А вот Златолюбка, темно-зеленые, глянцевые листья и россыпь плоских желтых цветов, ну точно монеты на веревочке, правда, мадам Люи отчего-то считает Златолюбку сорняком и нещадно выпалывает, а по мне так красивая…
Ну вот и нужная грядка, совсем крошечная, двумя ладонями накрыть можно, это потому, что цветы здесь больно редкие и капризные… к ним особый подход нужен.
– Здравствуйте, – я всегда здороваюсь с ними, и они отвечают. Благородница сворачивает жесткие лиловые листья, позволяя добраться до корней, и доверчиво-пушистая Преданность следует ее примеру… правильно, мои хорошие. А стебли-то присохли, ну ничего, сейчас я вас подкормлю.
Зубами выдираю пробку, уже не боясь того, что внутри склянки, и осторожно разливаю ее содержимое по грядке. Десять капель одной, десять другой… и хрупко-прозрачной, почти как стекло, Чистоте тоже. И Любви с ее жесткими стеблями и мягкими разлетающимися в прах при малейшем дуновении ветра, цветами… на всех хватит.
Солнце печет спину, выплавляя пот, но мне все равно хорошо, радостно. Последняя капля крови нечаянно падает на корни Нежноцветы… ну вот, отвлекся, называется. Теперь съежится испуганным шаром или вообще завянет со страху. Нежноцвета крови не любит, пересадить бы ее, да ведь погибнет одна, капризная… только среди этих, прикормленных, и уживается.
– Ну извини, не хотел…
Мягкие листочки доверчиво распускаются, только дрожат немного, наверное, со страху. Нежноцвета красивая, а какая – и не скажешь, мне вообще говорить сложно… разве что с цветами, а с людьми – никак.
Выкопать бы чего-нибудь… у мастера Тако дочка родилась, вот бы славный подарок вышел. Мадам Люи часто делает людям подарки, и я буду, потом, когда вырасту и научусь правильно выбирать цветы…
Шелковые листья Нежноцветки тихо шевельнулись… будто вздохнула. А чего вздыхать-то, хорошо ведь и солнце светит.
Свет мой зеркальце
Свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи… хотя нет, не надо правды, не сегодня, не сейчас, пощади, мое зеркальце, хотя бы ты, от остальных не жду, остальные с радостью рисуют мои морщины и мучнистую белизну кожи. Остальные ловят серебряные нити в волосах и потекшую линию подбородка, остальные перешептываются, перемигиваются бликами света.
Ненавидят.
Они меня, а я их, только ты, мое зеркальце, любишь, только ты достаточно милосердно, чтобы лгать, а я, радуясь, с готовностью верю в эту ложь. Спасибо тебе, ты помнишь, какой я была, ты не хочешь видеть, какой я стала, и глядя в темное стекло я возвращаюсь в прошлое, всего на мгновенье, на пару слов.
… кто на свете всех милее?
Я. Помнишь, как он меня любил? Как в один голос с тобой шептал, что я – самая-самая? И я помню, все, каждую ночь, каждый час, и розовые лепестки у ног, и шелк наряда, скользкий, холодный и неуместный, и собственный стыд, сжигающий и подталкивающий к самому краю… и свадьбу помню.
Славословия, поэмы, сказания и баллады, обо мне, для меня… очи огненные девы лесной… ворожея… северная звезда…
Перегорела звезда, поблекла, постарела… он тоже, но почему-то не так сильно. Или я просто не вижу? Люблю ведь, все равно люблю. А он меня?
Ответь, мое зеркальце, ты же знаешь правду…
Хотя нет, лучше молчи. Молчи и вспоминай, с тобою легче, с тобой сквозь время, туда, где только радость, только счастье, днем и ночью, бесконечное, всеобъемлющее, пугающее. Куда оно исчезло? А главное, когда? Не знаешь? И я тоже.
…кто румяней и белее?
Осыпается пудра и румяна, лицо как у покойницы, а ты показываешь то, что было раньше. Щадишь. Любишь. Спасибо.
С тобой легко обманываться, но из головы не идет она, моя соперница. Красива, молода, свежа, наивна, почти как я когда-то… и мой король тоже видит это, мой король влюблен, я знаю его лучше, чем кто бы то ни было. Пытается скрывать, пытается беречь то, что осталось от моего самолюбия, но надолго ли хватит его бережливости? Любовь безумна и бездумна, и я не в состоянии что-либо сделать.
Я знаю, что будет впереди… сначала шепоток, потом шепот, откровенные улыбки, людей и зеркал, боль, которую приходится скрывать за гордостью, и взгляд чужой родного человека. Он станет ненавидеть, пусть не сразу, но когда-нибудь… я ведь мешаю жить, мешаю любить.
Просто мешаю.
Так стоит ли, зеркальце, время тянуть? Три капли в бокал с вином, немного горчит, но я потерплю… пусть это будет похоже на сон … или сказку.
Да, зеркальце, пусть это будет сказкой о старой королеве и потерянной любви…
Верую
Спи, моя недозволенная любовь, мой непрощенный грех, мой сон, искушение, устоять пред которым недостало сил. Спи, доверчивый суккуб, мой падший ангел, мое наказание. Губами коснуться виска, пропустить прядь волос сквозь пальцы, вдохнуть твой запах, запоминая… прощаясь.
Твоя душа во сне очнулась, светла, чиста, и то, что я собираюсь совершить, будет сделано не ради меня, но ради тебя. Ради бессмертия и этой чистоты. Я должен.
Прости.
Камера. Камень. Сырость и сумрак. Распятие на стене, распятие на столе, распятие на груди. Это место Бога и место грядущего суда.
Ты плачешь, и слезы ранят сердце. Но не имею права отступить, я спасу тебя, пусть и такой ценой. Не отпирайся, не причиняй себе боли.
Monitiones[1]
Последний шанс на раскаяние, ты отказываешься, ты смотришь на меня, а я шепчу слова молитвы, ища успокоение. Дознание начнется завтра.
Господь да сохранит грешную душу твою.
Квалификатор[2] деловит, диктует протокол допроса, я записываю, стараясь не вдумываться в смысл.
…спрошенная, почему народ ее боится, обвиняемая отвечать отказалась…
…о причинах ее прикосновения к мальчику, который вскоре заболел, солгала, будто…
…а о том, что она делала на поле во время грозы, дала следующее объяснение…
Я пишу, старательно, не отрываясь, не обращая внимания на сводящую пальцы судорогу, слезящиеся глаза и холод, от которого немеет все тело.
Рука сама выводит буквы.
…как давно вы стали ведьмой?
…чем было ознаменовано это событие?
…кого вы выбрали своим инкубусом? Как его зовут?
Почему ты не признаешься? Неужели Дьявол столь силен, что боль телесная тебя не страшит?
Раскайся! Отрекись!
Улыбаешься.
Безумная.
Ты все же боишься боли. Ты кричишь, и отраженный камнем голос рвет душу на куски, и хочется завыть с тобою вместе.
– Какие чары вы использовали, дабы соблазнить брата Себастьяна? – квалификатор, пальцами раздвигая веки, заглядывает в твои глаза, сначала в левый, потом в правый. Увидит ли он то же, что и я?
Когда-то в глазах твоих открылась неба синева, пресветлая, пречистая, блаженная, как рай, что обещают нищим духом. Я стал богат, я стал всевластен.
И покорился небу.
– Отвечай, – квалификатор, подав знак палачу, отошел в сторону.
Крик. И снова, и снова. Господи, пощади, когда же это закончится?
Никогда.