Карина Демина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 5)
– Неужели?
Панна Белялинска с немалым трудом удержалась, чтобы не разбить кофейник о покатый лоб подруги. Вот же… чего ей, спрашивается, еще надо? Молод.
Хорош собой.
Состоятелен. При титуле.
А она носом крутит, будто заподозрила чего…
– А то, – панна Гуржакова откинулась на диванчике и, сцапав третий уж эклер, отправила его в рот. А эклеры ныне недешевы, и пусть получилось рассчитаться с некоторыми долгами, но… это еще не значит, что всяких тут эклерами закармливать можно. – Влюбленный…
– Кто?
– Упырь, – она и пальцы облизала, совершенно не чинясь.
– В кого влюбленный? – панна Белялинска изволила изобразить интерес и удивление. Удивление было наигранным, а вот интерес – вполне себе живым. Упырь…
Упырь – это необычно.
А необычное – дорого.
– Кто ж знает, – пожала панна Гуржакова полными плечами. – Говорят, ходит, рыщет, ищет свою суженую…
Она поерзала, потому как диванчик с виду прелестный, оказался жестким до невозможности.
…и подсвечники на каминной полке явно позолоченные.
– А куда пропали твои нефритовые кошечки? – панна Гуржакова ткнула пальцем в ту самую полку, где в прошлым годе имела честь лицезреть пару очаровательных статуэток из нефриту.
– Переставила в другое место… значится, рыщет, говорите? Влюбленный… и как определили, что упырь?
– По крылам… а чего переставили? Хорошо ведь смотрелись…
…и ваза, помнится, стояла перед лестницей цианьская, какого-то там веку, древность, стало быть, немалой стоимости. Куда подевалась?
…а ткань, если приглядеться, крашеная. Нет, в том беды нетуть, но крашена неровно, стало быть, перекрашивали… и было у панны Белялинской бархатное платье бледно-ружового колеру, от его, выходит, и перекрасила на красный. Девки ейные и носу в гостиную не кажут. Куда подевала? Или велела наверху сидеть, потому как им и перешитых нарядов не досталось?
Темнит она.
И женишок этот. Уж больно ко времени объявился, что бес из коробки… до того о сродственниках своих панна Белялинска не упоминала даже, а тут вдруг… нет, не надобно им этакого счастья.
Решение далось легко и панна Гуржакова вздохнула с немалым облегчением, будто камень с души свалился. Правда, подруженьке, которая глядела внимательно настороженно даже, она ни слова не сказала: ни к чему.
Просто…
Просто придет молодой человек важную разговору, а там… там панна Гуржакова чего-нибудь да придумает, вежливого, чтоб отношения не портить… а если не получится вежливого, то… то и демон с ними, с отношениями…
Родная дочь ей всяко дороже.
Родная дочь думала о том, что если ей еще раз поцелуют ручку, то она не сдержится и ручкой оною приложит нахала по уху, даром, что уши у жениха были крупными и розоватыми. Слегка оттопыриваясь, они вносили ноту диссонанса в изящное его обличье. И вот странное дело, сама-то Гражина никогда прежде не считала себя красавицею, а потому придерживалась мнения, что судить по людям надобно не по внешности, теперь же…
– Вы так прельстительно прелестны, – жених изволил наклониться к самому уху, в которое дыхнул ядреною смесью одеколоны и мятного ополаскивателя для рта.
Матушка тоже такой пользовала.
А еще пастилки рассасывала, чтоб, значится, дыханье обрело легкость и изящество, как сие писали в рекламном листке. Гражине всегда ж непонятно было, легкость легкостью, но изящество?
– Я как увидел вас, так весь прозрел, – ручку слюнявить он, верно, почуявши скептический настрой невесты, поостерегся, зато подвинулся ближе.
Еще немного и спихнет ее с диванчика.
Впрочем, отодвигаться Гражина не стала – некуда. Да и матушка следит зорким глазом. И небось, не одобрит подобного поведения, зудеть станет, выговаривать… этот-то ей по нраву… конечно, и странно даже, что самой Гражине жених не глянулся.
Ведь хорош.
Красивей даже князя, хотя… князь, тот настоящий, пусть и с хвостом, а вот этот. Гражина глядела и не могла понять, отчего же несомненная красота Вильгельма оставляла ее равнодушной.
Высок.
Строен.
Черты лица правильные… лопоухий… так это почти незаметно.
А вот дурость – так очень даже заметно. Что жених не шибко умен, Гражина поняла сразу, стоило ему рот открыть. Ну не будет разумный человек сходу другого разумного человека в благоглупостях топить.
– Вы прям меня вдохновили, – промолвил жених, приложивши обе руки почему-то не к сердцу, но к животу.
– На подвиг? – не удержалась Гражина.
– На стих! Я пописываю, знаете ли, иногда, – скромно потупился он.
– Главное, чтоб не при людях…
– Что?
– Ничего. Я всегда восхищалась поэтами, – солгала Гражина.
За ложь эту простится. Положено девице ее лет поэтами восхищаться, особенно теми, которые пишут о любви, а вряд ли жених ее потенциальный отыскал иные темы.
– О, что вы, я не поэт, я так…
– Пописываете…
– Именно… а хотите, я вам прочту!
– Нет, – Гражина, как и подозревала, осталась неуслышанной. Жених вскочил. Вновь прижал ладони к животу – может, мается им? – и очи воздел к потолку. Очи эти он имел дурную привычку пучить, отчего лицо, и без того не слишком омраченное интеллектом, вовсе обретало некоторую дуроватость.
Он сделал глубокий вдох.
И возопил.
– Расцвела над поляной калина…
Гражина закрыла глаза.
– Отвечай же скорее, Гражина…
И на колено бухнулся.
Весело захлопала панна Белялинска.
– Браво, браво…
Она всерьез, что ли?
– Очень мило… – выдавила Гражина, чувствуя, как заливается краской. Вот что за глупая особенность организму – чуть что, так краснеть. И со стороны, верно, выглядит все так, будто бы покраснела она от девичьей стыдливости.
– Так вы согласны? – с придыханием поинтересовался женишок.
– На что?
– Как на что? – его левая бровь поднялась выше правой. – Я ж сказал?
– Расцвести над поляной? – Гражина подобрала юбки и поднялась. Хватит с нее. Уж лучше привычное матушкино зудение, чем эти, с позволения сказать, поэтические экзерсисы. – При всем моем уважении, это не в моих силах…
В выпуклых глазах жениха мелькнуло что-то… нехорошее.
– Замуж, – севшим голосом произнес он. – Вы согласны составить собою мое личное счастье? И выйти за меня замуж.