Карина Демина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 29)
– Сторож.
– Вот… и сообщил в полицию… и вы приехали немедля, увидали все… сторож давно здесь работает?
Катарина пожала плечами: она понятия не имела, давно ли.
– Давно, – сам себе ответил князь. – И полагаю, человек из бывших военных.
– Почему…
– Порядок… чтобы все пошло именно так, как задумано, он должен был быть уверен в нерушимости здешнего порядка. Обход в одно и то же время… и увидав вот этакое, не каждый человек сразу в полицию побежит. Одни убегут в страхе. Другие обмороком порадуют. Третьих и вовсе стошнит, как и четвертых. А чужая блевотина, согласитесь, вовсе не то, что хочется видеть рядом с произведением искусства.
В словах князя была логика.
Извращенная, странная, но меж тем логика.
А главное, он оказался прав.
Кладбищенский сторож, крепкий, пусть и в годах, мужчина, был хмур и мрачен. Он кутался в старый плащ и курил на редкость вонючие самокрутки. Ядреным запахом его табака пропахла крошечная сторожка. Здесь было чисто и по-своему уютно.
Отскобленный до белизны пол.
Стол, укрытый газетами. Топчан и печурка. В глаза бросались белоснежные занавески с вышитыми петушками, а еще огромные рыбацкие сапоги.
– Баба, – изрек сторож, сплюнувши на пол, после спохватился, посмурнел. – И хвостатый… я таких, как ты, паря, на столбах вешал!
– Это навряд ли, – весело отозвался князь. – Таких как я слишком мало, чтобы расходовать нас столь бездарно…
– Ишь, языкастый… и наглый… дружите, стало быть?
– Как кошка с собакой, – князь устроился на низеньком стульчике, и сидеть на нем было по всему неудобно. Острые колени князя торчали едва ль не выше плеч, сам он изогнулся, ухитрившись втиснуться меж топчаном и столиком.
– А оно по-другому и не буде… – сторож вытащил папироску, обмял ее и, кинувши взгляд на Катарину, поинтересовался. – Не сомлеет?
– Не должна, – ответил почему-то князь. – Она крепкая.
– А все одно баба. Баба и на службе…
– Куда мир катится…
– Оно и верно, – эти двое, похоже, непостижимым образом сумели найти общий язык, и Катарине оставалось лишь не вмешиваться.
– Значит, ничего не слышал? – князь дым вдохнул и, прищурившись, заметил. – А табачок хороший. «Черная карта»?
– А то… разбираешься?
– Не без этого…
– Будешь? – сторож подобрел и протянул портсигар, как успела Катарина заметить, именной.
– Воздержусь.
– Оно и верно… табачок – для здоровья вреден… так моя баит… все канючит, мол, кидай, кидай… а как кинуть, когда я уж тридцать годочков смалю… и смалить буду… даст Хельм, до самое…
Он вздохнул и, затянувшись, продолжил.
– А слыхать… я на ухо туговат… одно вовсе никак, а другое вот закладывает на мороз. Ваши чем-то на Подовецкой когда бахнули, то меня и накрыло. Балкою по башке… спал… мы тогда крепко накатили, я и отрубился, а очнулся – мать мою за ногу… орут, матюкаются… воют… огонь, дым повсюду… ну я только поднялся на ноги, а оно как хряснет по башке, я и ушел. Уже в госпитале очухался, а там и под списание…
– Тогда сторожем и устроились?
– А то… сперва-то помыкался, то туда, то сюда. Никуда брать не хотят. В документах значится, что я башкою ударенный, кому оно надо? А туточки… туточки с радостью…
– Кладбище старое? Неспокойное? Желающих не было? – уточнил князь, рукою разгоняя дым. И сторож кивнул.
– Твоя правда. Старое. И шалили тут… мне-то чего? Я на Проклятых землях всякого повидамши был. Мне оные шалости – раз плюнуть… и пить не пью… и платят славно… и довольный был.
Он вздохнул и, упрятавши сигаретку в огромную руку, произнес.
– Тепериче поменяется… от же ж… как чуял… неспокойно оно было… и ухо опять закладывать стало… оно-то обычно на рассвете, аккурат в половине пятого… в ушах гудеть начинает, будто там рой пчелиный, – он ткнул пальцем в левое ухо, – особливо в этом… потом накатывает и все…
– Поэтому вы и обходите кладбище?
– А то… шаришь, хоть и нелюдь… чего спать? От встану, оно, когда на ногах, то и полегче будет… и обхожу. Туточки тихо, мирно. Воздухом подышу, погуляю часок-другой и возвертаюсь, там уж и прилечь можно будет до девятой годины.
Огромный мужик.
Характерный, как сказал бы дядя Петер.
Бугристая голова. Стрижен коротко, оттого и видны эти бугры распрекрасно. И шрамы. И черное родимое пятно на левом виске, такое красивое, ровное, будто и не пятно, но монета прилипшая. Левое ухо смято. От правого и вовсе половина осталась. Под ним начинается пухлый старый рубец, который, обвивая шею этаким ожерельем, спускается на грудь, под рубаху.
Руки тяжелые.
Пальцы короткие, с квадратными ногтями.
Одежда простая, но чистая.
– А тут… – он дернулся и тронул пятно. – Тут с вечера начало нудеть… и так меленько, мерзенько. Я уж и накатил. Так-то я не пью. Совсем не пью после того-то разу, даже сладенького не принимаю, а вот что-то прямо…
– Водку где взял? – князь поерзал, верно, сидеть на табурете ему было не слишком-то удобно.
– Водку? – сторож нахмурился, и от того кожа его растянулась неравномерно. Шрам держал ее, выдубленную ветрами Проклятых земель, и само лицо исказилось уродливою гримасой. – Водку… а от…
Он задумался.
И поскреб затылок.
И нахмурился еще больше. Что так взволновало его в простом этом вопросе?
– Так… тут взял. На столе… я с обходу вернулся… ограду правил. Там от обвалилась… с чего обвалилась? Крепкая была. Я свое хозяйство, верите, блюду…
– Верим.
– А тут обвалилась. Может, конечно, снег или дерево гнилое… я досок хороших взял. Пошел. И с утреца возился… а потом оно гудеть стало. И так мерзенько… и никак не успокаивается… и тут шкалик… у дверей… в ведре вот стоял.
– Просто стоял?
Сторож сгорбился, будто пытаясь казаться меньше, чем он есть.
– Так… родственники… порой просят за могилкой приглядеть. Убрать там или еще чего… я и так гляжу, дело нехитрое, а они…
– Приносят подарки?
– Да… только… – он зажевал губу, а сигаретка-то позабытая погасла. – Та… сперва-то, как работать стал, то водку носили, а я ж не пью. От совсем не пью. Мне еще тогда сказали, что неможно, что с моею головой, если даже по малости, то могу вовсе оглохнуть. Или ослепнуть. Или еще чего… помереть-то не помру, да только кому я калечный нужен буду?
Философский вопрос.
Катарина вздохнула. Кажется, ее присутствие здесь было лишним, но что-то мешало уйти. Вот и жалась она в угол, разглядывала, что топчан, что вышитые занавески…
– Я-то говорил… носить не перестали, только уже иное. Кто вот пирожков там. Или яиц еще. Яишенку я люблю, – у сторожа от этакого признания шея покраснела. – Или вот сапоги одного разу… у меня-то нога такая, не всяк сапог подойдет, а тут покойник выдался знатным, от жена его и принесла… хорошие, яловые.
Он похвастался этакой удачей, не видя в том дурного.
– Значит, ты выпил? – князь вернулся к исходной беседе. – Много?
– Рюмашку… так ведь не хотел… а потом глядь, и рюмашка стоит… и в голове оно гуде, гуде… прям всю душу выматывает. Я и опрокинул. Вторую хотел, да…
– Передумали?
– Ага…