Карина Демина – Ловец бабочек. Мотыльки (страница 25)
Растрепанный.
С закатанными по локоть рукавами грязной рубахи, кузен был именно таков, каким она его запомнила. И смешно стало – столько лет, а ничего-то не изменилось. Разве что на руках этих проступили темными жилами вены. И на коже появился мелкий узор шрамов.
– Слушай, а тебе эту девчонку совсем не жаль? – поинтересовался он, сделав длинную затяжку.
– Да что вы все заладили… не жаль! Не жаль! – воскликнула панна Белялинска, вскочив с диванчика. – Никого не жаль! И…
– Успокойся, – жестко велел Вилли. – Я ж просто так, для информации.
Он выдыхал дым медленно, выпуская тоненькой струйкой.
Выдохнул.
И глаза закрыл. Лег, запрокинув голову…
– Я знаю, что не жаль… тех девок не жалеешь, и эту тоже…
Она застыла.
Знает?
Откуда? Он в доме, но… но в этом доме не говорят о делах, о которых говорить опасно. Да и товар… подземелья подземельями, однако панна Белялинска после того раза больше не заглядывает в них. Есть иные места…
– Не дергайся, – лениво произнес братец. – И не притворяйся, что не понимаешь, о чем говорю. Мне Мария все рассказала…
– Дура!
– Женщина, – он пожал плечами. – Девушка… наверное… слишком давно девушка… ей бы замуж… вот и тянет, к кому попало.
Панна Белялинска с трудом сдержала гнев.
Вот…
Дура!
Дважды дура… повелась на смазливое личико?
– Опасную игру ты затеяла, – меж тем продолжил Вилли, не открывая глаз. – Одно дело всякую ерунду через границу таскать, по головке, если поймают, не погладят, верно, но… другое дело – такие штуки… тут не каторга, дорогая… тут костром дело пахнет.
– Костры отменили.
– Не для таких дел. Поверь. Для тебя, коль вскроется, разложат… и местные дровишек принесут.
– Зачем ты это говоришь?
– Затем, что любопытно, – он выронил трубку. – Как далеко ты готова зайти?
– А то не ясно?
Поздно каяться. Она пересекла черту, еще там, в подвале… а может, и раньше, когда дала свое согласие на этакую… мерзость! А все он, ее супруг никчемный, не способный самостоятельно разрешить проблему… долги, счета… разве настоящий мужчина станет взваливать на женские плечи этакое?
– Губы сейчас сгрызешь, – заметил кузен лениво. – Не трясись. Я тебя сдавать не стану.
– Чего ты хочешь?!
Он не спроста завел эту беседу.
– Денег.
– У меня нет денег!
– Будут, – он не повышал голоса. – Ты сказала, я получу треть… мне мало.
– Сколько?
– Две трети.
– Ты зарываешься, – панна Белялинска уняла дрожь в руках. – Половина.
– Разве? А за мою невестушку ты, дорогая, сколько возьмешь? Полагаю, изрядно… а еще и состояние… я не дурак, Ганна… может, и есть у меня недостатки, – он вяло щелкнул пальцами, – но я не дурак… две трети… и я исчезну… и не стану задавать вопросов о том, куда подевалась моя нареченная.
– Половина…
– А ведь, если подумать, я могу… да… скажем, дождаться свадьбы… и отдать эту дурочку благообразную тебе. Даже не отдать, просто подождать… уехать куда… по делам, да… – он улыбался счастливою улыбкой, частью сознания пребывая уже в стране грез, – а потом… потом заявить в полицию… пусть расследуют… а если еще подсказать, где… я останусь вдовцом… ты пойдешь на костер… и не одна, да… а я…
– Отправишься следом. Думаешь, хороший ведьмак не вытащит из тебя правду?
– Не вытащит, – он тихо рассмеялся. – Ни один ведьмак не справится с этим…
Вилли ткнул пальцем в висок.
– Я слишком долго курю, чтобы из меня можно было вытащить что-то внятное… нет, дорогая… и если думаешь, что сможешь оговорить меня, то… кто поверит хладнокровной убийце? Твое письмо? Оно потерялось, сгорело… а на словах… ты пригласила меня взглянуть на милую девушку… ты знала о моем желании жениться… и сочла бедную Гражину подходящею кандидатурой.
Сволочь.
– Мне девушка тоже понравилась… и приданое… в любви к деньгам нет ничего плохого, если эта любовь не переходит рамки закона.
Определенно, сволочь. Думает, он чистенький? А сколько вот таких девочек, куда моложе Гражины, к которой панна Белялинска испытывала лишь раздражение – и угораздило ту родиться богатой – он развратил?
Приучил к этому вот куреву.
И уже после, наигравшись, остывши, перепродал в публичный дом? И он будет говорить о том, что хорошо, что плохо?
– Когда ты злишься, стареешь, – произнес Вилли. – Я сказал слово. А ты думай…
– Половина…
– Половина… – эхом отозвался этот гад. – Но тогда от всего…
…самой Гражине тоже не спалось.
Мучило странное предчувствие грядущей беды. Она уж и за молоком послала, которое с медом донниковым всегда-то действовало, а ныне выпила, давясь сладостью, а сна ни в одном глазу. И овечек считала… и даже повторяла про себя таблицу умножения – зануднейшее занятие, а вот…
…матушка-то, небось, спала.
Панна Гуржакова никогда не испытывала проблем со сном, скорее уж и ныне, будучи в годах зрелых, если не сказать больше, она спешила возместить недостаток его, испытанный в далекой молодости. И ко сну отходила рано.
С ритуалом.
Облачалась в белую рубаху из прохладного льну.
Умывала лицо ключевою водой. А после лопаточкой наносила смесь из бобровой струи, барсучьего жира и двух дюжин трав, самолично купленных в лавке. Смесь сия изрядно воняла, но по твердым убеждениям панны Гуржаковой весьма и весьма способствовала сохранению молодости.
После было молоко и тот же мед, всенепременно донниковый, ранний, с собственной пасеки.
Зубной порошок из аптеки на Бронной улочке.
Вечерняя молитва, в которой заставляли принимать участие и Гражину – добре, хоть кремом не мазали – а после уж и постель. Пяток перин, делавших эту постель высокой, что Хинская стена, одеяло в накрахмаленном до хруста пододеяльнике. И сонное повеление идти…
…обычно, отправивши матушку почивать, Гражина с немалым удовольствием предавалась запретному – чтению и булочкам. Нет, по отдельности-то матушка не имела чего возразить, но вот читать за едой иль есть за чтением – это никак невозможно.
Мол, память Гражина съест.
А у нее с памятью и без того не ладно… глупость какая… но разве ей возразишь? Вот и приходилось. Зато вечером Гражина устраивалась в малой гостиной, аккурат под лампою, и столик ломберный рядышком был, куда не только булки поставить можно, нет…
…орехи в меду.
…цукаты.