Карина Демина – Хроники ветров. Книга 3. Книга Суда (страница 7)

– Эй, просыпайся…

Нити продолжают гаснуть… не слышит, слишком поздно. Неужели он снова опоздал? Ну уж нет.

Овчина смерзлась в тяжелую ледяную глыбу, и Коннован была частью этой глыбы. Какая же она холодная, а сердце бьется едва-едва. Спешить, снова спешить, она умирает… Куда?

Перстень привычно кольнул палец, сообщение состояло из одного-единственного слова: Саммуш-ун. Правильно, там лаборатория, и Карл, если не он, то… смерть.

– Потерпи, хорошо? Еще немного?

Она молчит, но сердце начинает биться чуть ровнее. Новая отсрочка.

– Ей будет больно.

– Конечно, будет. Ей в любом случае будет больно, – Карл действует с профессиональной жесткостью. – Жалеть потом будешь, помогай. Держи.

Коннован вдруг приходит в себя, пытается сесть, вырваться, хрипит… ее боль, наплывая волнами, корежит.

– Терпи, – приказывает Карл, не понятно только кому. – Держи… да держи ты ее, одежду нужно срезать.

И срезает. Черные лохмотья куртки, серые – рубашки, белые, омертвевшие – кожи… ей же больно.

– Ты что делаешь?

– Удаляю некрозы, лучше сейчас, чем потом. Оттают, гнить начнут, а там заражение… иммунитет ни к черту, полный набор, полузалеченные ожоги… – сияющее лезвие скальпеля взрезает коричневую корочку на бедре.

– Обморожение… – синеватое пятно мертвой кожи на ладони…

– И трофические язвы, – лезвие замирает у темного пятна-провала на щеке, точно выбирает, резать или нет. – Это не считая некоторых других… ран. Любопытно.

Тело под руками выгибается дугой и тут же оседает на измазанную кровью простыню.

– Мать твою! Сказал же держать! И еще, поговори с ней.

– О чем?

– Да какая разница, просто поговори, чтобы голос слышала… – Карл взял с соседнего столика тонкие стальные иглы.

– Еще одно, пожалуйста, усвой, что я лучше тебя знаю, что нужно делать. Будешь мешать – она не выживет. Заодно запоминай, как капсулу жизнеобеспечения подключать.

Первая игла с противным хрустом вошла между ребрами.

Темно. Холодно. Больно. Три слова моего нового мира. Больше больно, чем холодно, и больше холодно, чем темно. И совсем уж немного страшно.

Лечу. Падаю. Нет, все-таки лечу. Тот, кто меня держит, не позволит упасть.

Все-таки больше холодно, чем больно. И звук мешает, быстрый-быстрый, точно камешек, который катится с горы… звука три, но они как бы вместе. Да, помню, это сердце бьется, точнее сердца – их три. И у меня три, только почему-то медленные и… и больно. Теперь опять больше больно. Голоса. Подслушивать нехорошо, но они сами сюда пришли.

– Держи… да держи ты ее… срезать нужно. Да, черт побери, кое-где вместе с кожей.

Я знаю этот голос. Карл. Карла я боюсь, потому что он жестокий, но не сумасшедший. Сумасшедших я боюсь больше.

– Поговори с ней…

Я хочу говорить, я слышу и понимаю, но ответить не могу, потому что если слова не замерзают, то все равно теряются в темноте. И больно. Карл нарочно делает мне больно.

Карл меня учит, как раньше.

Раньше – Орлиное гнездо, и резко очерченный край пропасти, шагнуть вниз и падать, падать, падать… лететь. Нет, падать…

– Тише, потерпи пожалуйста и все будет хорошо… – этот голос тоже знаком. Его я совсем не боюсь.

– Ты поправишься, ты обязательно поправишься…

Поправлюсь? Я не болею, было плохо, а потом человек и кровь… тепло… я заснула, а проснулась там, где темно. Нет, снова больше больно, чем темно. Я хочу спрятаться от боли, в темноте можно играть в прятки, но Рубеус не отпускает, он здесь, рядом… Хорошо. Он говорит что-то еще… слова проскакивают мимо меня, ну и пусть, главное, что темнота тает. Тает-тает и растает.

В черных глазах я вижу жалость. Странно. Меня не надо жалеть, я ведь дома…

Глава 4

Утро выдалось некрасивым, мутно-лиловый будто задымленный воздух, чуть подтаявший снег, сбитый, смешанный с грязью на узких дорожках. Черные силуэты домов и непривычная тишина у колодца. Железная цепь, разматываясь, тихо звенит, натужно, устало поскрипывает ворот, и вода с тяжелым влажным вздохом проглатывает ведро. Теперь назад, подымать тяжелее, чем опускать, капли, скатываясь с ведра, звонко разбиваются о темное дно колодца. Вода холодная, с мелкими белыми кусками льда, но вкусная, свежая.

– Здорово, – тяжелая рука больно ударила по плечу. От неожиданности Фома едва не выронил ведро, ну нельзя же так подкрадываться.

– Здорово, говорю, – повторил Михель, дружелюбно улыбаясь. – Вижу, с самого утра на ногах?

– Как и ты.

– Ага, – улыбка стала еще шире. – Только я домой, а ты, видать, из дому. Дай, помогу.

Не дожидаясь согласия, Михель подхватил полное ведро, он вообще сильный, высокий, наверное, красивый.

– У соседей был, засиделся, пришлось на ночь остаться, ну а как светать стало, так я и домой… батько заругается.

Шаг у Михеля широкий, Фома едва поспевал следом.

– Думал, тута спят все, а гляжу ты с колодцем сражаешься… слушай, а ты не больной часом?

– Я? Нет.

– Да не обижайся, – Михель остановился, давая Фоме возможность отдышаться, а дальше пошел медленно. – Просто хилый ты больно, ажно не понять, в чем душа-то держится.

Сам Михель походил на огромного медведя, а косматая шуба коричневого меха только усиливала сходство. И руки у него как молоты… смотреть на руки было неприятно, сразу вспоминался серый подвал, тазик с водой и расстроенный голос Мутры, уговаривающего написать… во рту моментально появился хорошо знакомый привкус крови.

– Ты чего? – Михель глядел с участием, от которого Фоме мигом стало стыдно за свои мысли. – Побелел весь… как есть, больной, а говоришь, будто нет… не заразный хоть? Да не, навряд ли, тебя ж это… повелитель привел. Ты молоко пей, с медом, и мяса побольше, там навроде батько свинью бить собирается, так я попрошу, чтоб печенки сырой… за недорого отдаст, главное, не жарь, так сразу ешь. Я раньше тоже хилый был, а теперь ничего, выправился. Ну так это… пришли вроде.

Михель, поставив ведро на выщербленные ступеньки перед домом, прошелся по двору, постучал по стене дома, пальцем колупнул потемневшие от времени и сырости доски двери и с упреком произнес:

– Не хозяйственный ты. Дров маловато… и мокрые все, ну кто ж так держит под открытым небом, хоть бы ветками какими… вообще поленницу построить надобно. Скотину не держишь? И дом подправить. В лесу мха надрать, а лучше потом поверх смолою.

– Еще бы печь почистить, а то дымит.

– Не дело, – согласился Михель, вытирая руки о мокрый мех. – Мож я сегодня зайду? Ну, по-соседски? Если батько не запрет, он у меня скорый на расправу. А лучше в лес, бури-то были, значит и свалыши[1] сыщутся.

– Мне заплатить нечем.

– Так потом как-нибудь сочтемся, по-соседски.

Тихонько скрипнула, отворяясь дверь, Ярви вышла на порог и, увидев Михеля, замерла. Едкий, настороженный, связанный со знакомым ощущением близкой беды страх расползался в дымном утреннем воздухе.

– Вот оно значится как… – Михель вытащил из кармана огромные, грубо сшитые рукавицы. – Сюда, значится, пришла…

Ярви попятилась, а Фома печально подумал, что с Михелем он точно не справится, но все равно, если тот вдруг вздумает тронуть… если хотя бы шаг сделает… ну и что, что Михель больше, и здоровее, и кулаки у него, как молоты кузнечные, но на этот раз Фома не отступит.

– От дура… сказано ж тебе было, а не послушала… твое дело. Так что, Фома-чужак, поедем за дровами? Или передумал?

Фома только и смог, что пожать плечами, но Михель расценил жест по-своему, засмеялся и, одобрительно хлопнув по плечу, сказал:

– А ты не трус, хоть и все равно хилый… ну так я зайду, часика через два.

Он ушел. А Ярви еще долго не решалась выйти из своего угла, вздрагивала от малейшего звука и совсем не возражала, когда Фома, уходя, запер дом на замок. Просто, на всякий случай, так ему будет спокойнее.

В зимнем лесу красиво, сыроватый по оттепели снег гнет пышные еловые лапы к земле, к тяжелым сугробом, хрусткий наст которых кое-где изъязвлен, изуродован ранней капелью.

– Скоро морозов жди, – Михель чувствовал себя в лесу свободно, каким-то глубинным звериным чутьем выбирая удобную дорогу, и ведь не разу не провалился в яму, упрятанную под снегом, не зацепился за низкую ветку, обрушивая на дорогу настоящий снегопад, не упал, не застрял ногой в коряге.… Фоме было стыдно за собственную неуклюжесть, и ведь вроде след в след ступает, а все равно то одно, то другое.

– Неприспособленный ты, что дитя малое, – пробурчал Михель, когда Фома умудрился вступить ногой в замерзший ручей, тонкая корка льда тут же провалилась, и сапог наполнился ледяной водой. Пришлось снимать и сушить, благо Михель и костер развел, и рукавицу дал, временно, вместо сапога.

– Чужаков у нас недолюбливают, а ты еще ее взял, гляди, проблемы будут… мать моя жалостливая очень, а чего жалеть, когда Ярви сама виновата?