Карина Демина – Громов: Хозяин теней (страница 21)

– Доброго дня, – произнес дознаватель неожиданно мягким голосом. – Как себя чувствуете, молодой человек?

И улыбнулся. Вот хоть мы не могли видеть, но я остатки души поставить готов был, что он улыбнулся.

– Д-доброго дня, – слегка заикаясь, выдавил Савка. И попытался сползти с кровати.

– Лежи, лежи, – дознаватель замахал руками. – Тебе вставать ещё рановато.

– Лежи, – буркнул и я.

Вот не понравился мне этот тип. Категорически.

– Ну, давай, что ли знакомиться, герой, – произнес он вроде бы с насмешкой, но не обидной. – Меня вот кличут брат Михаил. Но можешь звать Михаил Иванович. А ты у нас Савелий. Верно?

– Д-да.

– От и славно. Хорошее имя. Сильное. И ты у нас не слабый. Брат Афанасий, а сообрази-ка нам чайку. Под чаёк всяко беседовать сподручней. И чтобы не пустого, с плюшками там, с баранками. С пирожками вот ещё можно. Любишь пирожки?

Спрашивает ласково. И Савка от голоса этого, от разговора, столь разительно расходящегося с ожиданиями, успокаивается.

– Люблю, – отвечает.

– А с чем? Я вот с яблоками…

И знак делает рукой, чтоб батюшка Афанасий вышел да не мешал беседе. Тот и выходит.

– Сладкие. Мама с вишней пекла. И с черникой, – сказал Савка и посмурнел.

– С черникой не обещаю… А матушку твою жаль. Помолюсь за неё.

И крестом себя осенил. И в том ни толики притворства. Ну или я не почуял. Хотя… Крепкий мужик. И дело свое знает хорошо. Савка вон почти уже доверием проникся, а если и дальше так пойдет, то и вовсе наизнанку вывернуться рад будет, лишь бы новому приятелю угодить.

– Тяжела доля сиротская… – выдал дознаватель. – Я вот своих родителей и не ведаю… Подкидыш.

Савка на него и глянул иначе.

Не врёт?

Не врёт. Хрен его знает, откуда это понимание, но точно знаю, что не врёт. И вновь же на доверие работает. А Савка ещё мелкий и на манипуляции ведётся. На такое вот, тщательно отмеренное доверие, которое ему представляется полным.

– К монастырю святого Георгия, – продолжил Михаил Иванович. – Господь так пожелал. И стезю мне с малых лет определил. Как и тебе её определили.

– Я, – Савкина рука потянулась к медальону. – Не хочу…

– Страшно было?

Савка кивнул.

– Очень, – выдавил он тихо. – Я… Я не хочу снова… не хочу такое видеть!

Но дознаватель головой покачал и промолвил:

– У каждого из нас свое испытание… Позволь?

И тяжёлая рука легла на макушку, показалось, что того и гляди придавит, а то и вовсе раздавит.

А потом от неё потянуло… Силой? Светом? Теплом? Всем и сразу. И свет этот с теплом пробились сквозь кожу. И дальше. И в самую глубь Савки ухнули, разом выдернув всё то, что люди прячут от посторонних глаз.

Страх.

Обиды пёстрым ворохом, от самых ранних детских, где разбитые коленки мешались с сахарным пряником, который родители не купили, до поздних, густых, тягучий, что дёготь. В них и боль. И стыд. И ненависть, пока слабая, зарождающаяся, но уже явная вполне. И так хорошо мне знакомая. К смешкам за спиной.

К прозвищу.

Барчук.

К тычкам исподволь и подножкам. К мокрой кровати, за которую Савка получил нагоняй, потому как решили, будто он ночью обмочился. И весь день заставили стоять в углу, в одном исподнем. Никто и слушать не захотел, что воды просто налили.

Всем было весело.

А его душило то непонятное, не имеющее словесного выражения чувство, когда горло перехватывает невидимая рука, в груди же то ли огонь кипит, то ли, наоборот, холод вымораживает всё. Того и гляди сердце осыплется горсткою пепла.

Оно не осыпается.

Оно запоминает. И ситуации. И имена.

Я… я своим обидчикам отомстил. Не сразу, конечно. И не всем. Некоторые не дождались. Вован, который меня в нужник головой макал, сдох от передоза. Да и… не хочу об этом думать. Не сейчас.

– Вот так, малыш, дыши… глубже дыши. И не держи в себе. Отдай.

Что?

Обиду? Ненависть? Слёзы. Чувство одиночества. Или понимание, что всё-то, что жизнь окончена? Завывания плакальщиц. Стылый ветер. И жалобы могильщиков, что весна ранняя и копать тяжко, а потому надо бы накинуть.

Дрожки.

Тряску. Голод и чувство беспомощности, потому как все-то вдруг позабыли про него, Савку. И соседка, которая и занялась похоронами, тоже.

Не забыла.

Просто… думаю, что не всего-то лишилась Савкина матушка. Или соседка так решила. Вот и схоронила несчастную, прибрав и сироту, и имущество его. А потом, после похорон, сирота, в отличие от имущества, сделался не нужен.

– Отдавай… все люди твари божьи, но некоторые – просто твари…

Как-то он не по-церковному говорит, этот дознаватель. Но становится легче. Там, внутри. Узел тугой развязывается. И снова можно дышать, хоть бы и светом.

– А от теперь чайку. Ты как?

– Что… это было?

– Так… благословение Господне.

Ага. А поподробней? Потому как там, дома, меня благословляли не единожды, но так никогда не штырило. То ли не так благословляли, то ли не те. Второе, чуется, вернее.

– У каждого из нас, Савелий… на от, держи кружечку. Крепко держи. Сладкий чаёк – самое оно, чтобы силы восстановить.

Надо же, уже и самовар принесли, и всё-то прочее, что к нему полагается. Когда успели только? Пальцы Савки цепляются за кружку. Самого его потряхивает.

– Так вот, у каждого из нас свой дар. И своя стезя. Ты вот Тень увидеть сподобился. И одолеть, что не каждому дано, а уж в твои-то годы – подавно…

– Я… язычник… проклятый… – выдавливает Савка, но чай берёт. И край кружки мелко стучит о зубы.

– Милостью Императора у нас свобода веры…

– Но…

– Господь велик. И мудр. Столь мудр, что не дано обыкновенному смертному постичь его замыслы. И если в мудрости своей он дозволяет существовать магометянам или иудеям… или детям Неназываемой, то не нам, слабым, тому препятствовать.

Неожиданно.

Реально.

– А… отец Афанасий говорит, что скверна… что от того, что я такой. Не только я, – Савка слегка путался. А вот я сидел тихо.

Очень тихо.

Что-то подсказывало, что если кто и способен почуять мое в теле Савки присутствие, так вот этот понимающий и добрый с виду мужик.

– Есть и такое мнение. Знаю. Я поговорю с отцом Афанасием.