Карина Демина – Громов: Хозяин теней – 8 (страница 18)
– Ты опять врёшь!
– Нет! Я понял. Сейчас понял. Ты… ты тогда отказалась пить! Лимонад. Никогда не отказывалась, даже там, раньше, а тут… папа – это она! Она виновата!
– Тоша, – Глыба обнял сына. – Это уже не имеет значения. Карп, спасибо.
– За что?
– За то, что пришёл. И отпускай нас, некромант. Тогда у вас будет ещё время. Спрашивайте. И так, чтобы ответила.
– Мир тебе, – произнёс Шувалов. – И тебе, дитя. Спасибо за помощь.
А вот с душами он держался совсем не так, как с людьми. И поклон этот был искренним. Потом взмах рукой, словно росчерк пера, и воздух чуть вздрагивает, а я слышу эхо тёмной силы.
И души растворяются.
Кроме одной.
Аня, Анечка… чтоб тебя.
Она же, поняв, что осталась одна, срывается на крик. И крик этот рождает эхо. И уже кажется, что она, душа, повсюду и сразу. И даже я затыкаю уши руками, а Карп и вовсе складывается пополам, и Николя подхватывает его, что-то суёт в руки. Целительская сила здесь пахнет мятой, и запах этот напрочь чуждый миру.
– Хватит! – а теперь Шувалов зол. И окрик его подобен плети.
И плеть же в руке щёлкает, преодолевая границы кругов, разбивая вопль и позволяя мне вдохнуть.
– Решай, девочка, – Шуваловская плеть, созданная из живой тёмной силы, вьётся змеёй. И Анечка, застыв изваянием, не способна отвести от этой чёрной гадюки взгляда. – Ты или говоришь сама, или он уходит, а я запечатываю твою душу здесь.
– Дядя…
– Ты это заслужила, – перебил Шувалов. – Так что думай.
– А если я скажу? – она поднимает взгляд. И глаза её черны, что омуты. Что-то мне кажется, с этой душенькой не всё так ладно.
– Я подарю тебе покой.
– А жизнь? Я не хочу покоя! Я хочу жить!
– Свою жизнь ты сама разрушила. И не только свою. Поэтому выбор простой. Покой или останешься здесь.
Глава 9
– Я… Я все скажу, дядя Карп, – девица всхлипнула, снова меняясь. Тонкие руки поднялись, и ладони упёрлись в возведенную некромантом стену. – Я многое знаю. Очень! И мне жаль. Мне так жаль, дядюшка! Я не думала, что все выйдет вот так. Я не хотела, чтобы кто-то умер! Я думала, мы вернёмся. Все мы… Я бы уехала и только.
Голосок дрожал, и по лицу потекли слезы. Вот только лично у меня им веры не было.
– А они обманули. Ванечка говорил, что любит. Что мы будем вместе. Надо только потерпеть. Немного. Ради любви. Разве вы сами не говорили, что ради любви можно горы свернуть?
Что-то мне этот разговор совсем не нравился.
– А я его любила. Я так его любила!
Ну да. Одни ради любви горы сворачивают, а другие родных предают. Каждому свое.
– Они не знают. А я знаю. И скажу. Все-все скажу. Только сил почти не осталось. И у меня. И у вас. Но есть способ. Будет проще. Легче. Говорить. Надо лишь каплю крови. Маленькую капельку!
– Нет, – голос Шувалова был сух и строг.
Губки Анечки задрожали.
– Я не желаю зла. Я не причиню. Вы же знаете. Вы же мне как родной. Или думаете, обману? Нет. Зачем мне? Мне отсюда не выбраться. Но я хочу, чтобы и они заплатили. Он заплатил. Да, я рассказала о том, другом. У него все равно не получилось бы. За ним с самого начала присматривали. Ему не верили. А попытайся папа сбежать, его бы убили. Понимаете? Я думала, что делаю лучше для всех!
Очень сомневаюсь, что ей было дело до всех.
– Кто следил? – Карп Евстратович старался говорить спокойно, но вот усталость в его голосе всё одно проскальзывала.
– Ванечка. Он и мне велел присматривать. Он хотел стать Мастером, мой Ванечка. А я была Учеником. Понимаете?
– Философы?
– Вы знаете? – девица была удивлена и неприятно, на миг её фигура вновь же пошла рябью. – Некромант, если ты не позволяешь ему меня питать, то поделись хотя бы своею силой.
Вот что-то мне это предложение не нравится. Даже больше не нравится, чем предыдущее.
– Ты же видишь, дяде плохо. Очень плохо. А рассказывать мне ещё долго.
Насколько же быстро она меняет лица. А ведь ей сколько было-то на момент смерти? Не так и много. Но и не мало. Мишка тогда про Высшие курсы говорил, а туда после гимназии поступают. Это значит двадцать точно, может, и больше. И вот гадай, то ли в ней с малых лет эта гниль сидела, то ли… хрен его знает.
Как?
Когда?
Почему вообще люди меняются? И почему кто-то становится героем, кто-то сволочью, а кто-то просто себе живёт спокойно? И главное, кто я сам тогда?
– Я видела. Не всех, конечно. Да, принято носить маски, но от них устаёшь. Неудобно, когда на тебе постоянно маска. Кожа под ней потеет, чешется. Или вот, как целоваться в масках-то? Не говоря уже о другом… так что описать смогу. Или нарисовать. А если заберешь, дашь мне тело, некромант, то и покажу. Я ведь знаю, что ты на такое способен. Буду живым свидетелем. Почти живым.
Она весело рассмеялась над собственной шуткой.
– А в усадьбе красиво. Там павлины живут. Я видела в зоосаду, конечно, но одно дело там, а другое, когда они вот, рядышком, гуляют по дорожкам. И людей совершенно не боятся. Павлины довольно крупные. Ты видел их когда-нибудь, а дядюшка?
– Держи, – Шувалов как-то двинул запястьем, и хлыст истончился, превратившись в длинную чёрную нить, которая скользнула в круг. – Его отпускай.
– Совсем?
– Совсем.
– Я ещё не готова расстаться с дядей. Да и он тоже. Правда, дядечка? Знаешь, а Ванечке ты был интересен. И не только ему. Всё-таки служба у тебя… своеобразная. Помнишь, я тебя с подружкой своей познакомила? Мы ещё чай приходили пить.
– Помню, – сухо произнёс Карп Евстратович. И голос у него был странным, глухим.
Чтоб… надеюсь, кто-то выпить захватил, потому что даже мне от этой беседы было тошновато.
– Она ведь была красивой. Она была самой красивой из нас. И знала это. И умела пользоваться.
– Красота ничего не значит.
– Ты её единственная неудача. Такой вежливый. Такой занудный. Такой примерный семьянин. Хотя, казалось бы… тетушка давно постарела и подурнела. У неё морщины вон. И сколько бы пудры она поверх ни сыпала, морщины никуда не денутся.
– Прекрати.
– А Ниночка – свежа и прекрасна. Ты её очень огорчил…
– Фамилия Ниночки? – Карп Евстратович ухватил основное.
– Помилуй, дядюшка, – Анечка всплеснула руками. – Разве ж принято о таком спрашивать? Вообще сомневаюсь, что её Ниночкой зовут. Или звали? Но ты не переживай, дядюшка, она давно уже ушла.
– Куда?
Анечка подняла ладони к потолку.
– Она вдруг передумала. Вдруг осознала. Мол, дурное творит и всё такое… в монашки собралась. Но зачем нам монашка-то? Вот и пришлось… обратной дороги нет. Так что ни к чему тебе её искать.
Руки вытянулись и Анечка коснулась стены уже выше, над головой, этак, невзначай. И пальчики скользнули, оставляя на воздухе тёмный след.
– Тим, – произнёс я очень и очень тихо, но брат повернулся ко мне. – Готовься. Что-то не нравится мне.