Карина Демина – Громов: Хозяин теней – 4 (страница 10)
– А ты сказал.
– Ты ж не выдашь?
– Не выдам. И где они там будут?
– Так это… Староконюшинская три. Скажешь там, что ты на занятия. Там у них эта… школа вечерняя. Рабочая. Во!
Школа – это хорошо.
Учиться никогда не поздно.
Глава 5
Трамвайчик полз, весело дребезжа. И весеннее солнце, будто подгадавши, что день у нас выходной, щедро делилось, что светом, что теплом. Оттого ли или же по причине выходного, но настроение у меня было приподнятым. И даже взгляд кондуктора, который держался рядом, явно подозревая нас в недобром, не раздражал. Работа такая у человека – за порядком следить. А мы с Метелькою от местной публики, пусть и не в высоких чинах пребывающей, но всяко чистой, сильно так отличаемся.
Хотя вон тоже и умылись.
И причесались.
И костюмы вытащили те, которые приличными назвать можно. Да только пыль с грязью в кожу въелась намертво.
Танька опять ругаться станет.
Трамвайчик звякнул и остановился, выпуская нас с Метелькою и солидную даму в чёрном вдовьем платье. Даму сопровождала сухопарая девица, которой Метелька успел подмигнуть. Девица сделала вид, что не заметила и отвернулась.
А хорошо.
Люблю весну. Снежок подтаял, пустив по мостовым грязные струйки воды, а от реки потянуло болотом, но всё одно люблю. Перестукивается капель, плавятся сосульки на крышах, а синицы с воробьями делят ближайший куст, возмущённо чирикая. Щурится лениво, вполглаза наблюдая за птахами, огромный чёрный кот.
Мы остановились, чтобы купить калачей у разносчика – негоже с пустыми руками.
– Опаздываете, – дверь открыл Еремей, он же пакет и забрал.
– Так, трамвай долго ждать пришлось.
Оправдывался я лениво.
А в доме пахло едой. И нормальною. Сытною, горячею, от одной мысли о которой рот наполнился слюной.
Я уже знал, что будет, потому что так бывало каждое воскресенье.
Круглый стол. Скатерть с кистями и поверх – ещё одна, кружевная и расшитая. Фарфоровые тарелки, которые появились в доме не сразу, но Татьяна заявила, что ей они нужны, а Мишка не стал возражать. Пузатая супница и что-то там ещё, чем названия не знаю.
Обед.
Как по меркам нижнего города, вполне праздничный. Авдотья, бывшая в доме и за кухарку, и за прочую прислугу, подавши на стол, откланяется. У неё тоже короткий день, более того, Татьяна порой и вовсе даёт выходной, чему Авдотья весьма даже рада. Знаю, что перед уходом она сунет Тимошке пряника и велит вести себя хорошо. А Татьяна сделает вид, что не замечает этакого нарушения режима.
Тимофей, вычесанный, приодетый, спокойно сядет за стол.
А я в очередной раз уставлюсь в его лицо, надеясь поймать признак того, что он очнётся.
Вот-вот.
Совсем уже почти.
Он же смутится и сгорбится.
И…
В общем, привычно всё.
Мишка в полосатом костюме, который сидит почти хорошо. Синее платье Татьяны. Не траурное, но почему-то навевающие мысли о трауре. И белый воротничок с белыми же манжетами нисколько не исправляет впечатления.
А белые перчатки она снимет уже потом, когда за Авдотьей закроется дверь.
– Вы с каждым разом всё сильнее меняетесь, – Мишка первым нарушает давнее устоявшееся правило: не говорить за столом о делах.
О погоде вот.
О том, что лёд на Неве ещё не вскрылся, но уже того и гляди. И что следом, конечно, подтопит. Что квартирная хозяйка снова заглядывала, проверяла порядок, но больше, конечно, со скуки. И ещё очень Татьяне сочувствует, уверяя, что отсутствие приданого для приличной девушки, конечно, обстоятельство серьёзное, но можно и без приданого личную жизнь устроить.
О котах, которых хозяйка прикармливает.
И о том, что почуявши близость весны, коты эти начали орать по ночам.
Но никогда – о делах иных.
– Миша… – Татьяна откладывает ложку.
– Тань, я с самого начала был против. А ты посмотри. Они оба похудели.
Ну да, есть такое. Но это даже не от недоедания. Растём мы. И ввысь быстрее, чем вширь.
– У Метельки глаза запали. И вот, обрати внимание, на этот лихорадочный румянец.
Мы все уставились на Метельку.
– Я щёки натёр! – он даже отодвинулся от стола.
– Ну да. Чахотка с румянца и начинается. А пыль очень даже способствует её появлению. Пыли же там хватает. Я ещё когда думал сделать маски. Одно время даже обязал носить.
– И чего?
– Ничего. Сдирали. В масках дышать тяжко.
Есть такое. Воздух в цеху спёртый. Там и машины с паром, и железо разогретое, и людей тьма. А вентиляция… скажем так, про её существование, если кто и догадывается, то не на фабрике.
– И это вопрос времени, когда они заболеют. А главное, смысла нет! – он отодвинул тарелку с недоеденым борщом. Зря. Хороший борщ. Наваристый. И густой, так, что почти кашею. – Этот план изначально был ошибочным. Их не осталось.
– Кого? – Татьяна хмурится. Ей наша работа тоже не в радость была. Она бы предпочла, чтоб мы не разделялись, а вот жили вместе, большою и дружной семьёй.
– Революционеров. Я ведь смотрел… аресты почти прекратились. И почему? Потому что арестовывать больше некого. Суды, суды и суды… кто на каторге, кто на виселице. Всё. Закончилось подполье.
– На нас вышли, – я перебил Мишку. – Не закончилось оно. Залегло отлежаться.
И за границу частью выехало. Но вернётся. Любая буря имеет обыкновение заканчиваться. Так что переждут, погодят, пока Охранное не придёт к тем же выводам, что и мой братец. А там, глядишь, притомившись от трудов праведных, и приляжет на Карпах почивать.
– Одних повесили, конечно, так другие вон готовы в строй встать.
Тем паче, что на виселицу пошли исполнители. То самое мясо, задача которого воевать и принимать удары. И не важно, за какую оно идею стоит, народной свободы и блага, или же сладкой жизни и золота.
– А те, что на каторге, то и вовсе, считай, почти дома. Вон, то письма шлют, то листовки сочиняют, то и сами ноги делают.
– Савелий, а ты уверен, что они и вправду революционеры?
– Не провокаторы? Нет, не уверен. Вовсе очень странные люди.
Нас вон от самого дома до трамвайчика вели.
Думаю, что и тут где-нибудь нарисуются.
– Это… это опасно, – Татьяна стиснула в кулачке салфетку.
Неловко так.
Перчатки она сняла, и белоснежные, фарфоровые пальцы бросались в глаза этой вот неестественной белизной.