Карина Демина – Еще более дикий запад (СИ) (страница 43)

Уточнять, по какой надобности, Чарльз не стал. Ясно же, что серьезные люди по пустякам в чужие дома не заглядывают.

— Есть там один человек… из тех, кого я знаю… с кем работал.

— Надежный?

— Как сказать, — Странник поднял плоский камушек. — Он мне остатки свечей продавал. И так, по мелочи… большая башня, много людей, и расходы опять же изрядные. Такой-то свет только в господских покоях, а у слуг свечи. Так что свести могу. Но сами думайте, насколько это вам… надо.

— Надо, — сказал Чарльз.

А Эдди кивнул.

* * *

Что сказать.

Поднимались мы с помпою, гордо восседая на огромном бронированном монстре. Всю жизнь мечтала, мать его. Главное, спереди погонщик, потом мы на узеньком диванчике, что воткнули меж сочленений тела, а с двух сторон — мордовороты самого разбойного вида.

Охрана.

Правда, понять кого и от кого они охраняют, я не сумела. Но и не скажу, чтобы пыталась.

В общем, голем сперва полз вдоль берега, потом нырнул в какую-то нору, из которой воняло гнилью, а там уже вышел в тоннель, чтобы перебраться в другой. Двигался он довольно шустро, и меня поневоле начало укачивать. Молли и та не удержалась от зевка, а я подумала, что если спихнуть её, полусонную, глядишь, и свернет себе шею.

Но удержалась.

Ненадежно это. Может ведь и не свернуть. Разорется. Еще связать велит. Так что нет. Как Эдди говаривал? Всему свое время.

Я сложила руки на коленях и уставилась.

Заодно старалась головой не особо крутить. Дорогу и без того запомню. На всякий случай.

В общем, выбрались мы в конце концов в огромнющую пещеру, прямо посереди которой начинались рельсы. На рельсах стоял поезд, небольшой, почти игрушечного вида. За поездом виднелась гора из ящиков. В другой стороне прикорнул в уголочке голем, вокруг которого суетились люди. Наш, повинуясь приказу погонщика, остановился и с тихим лязгом опустился на землю. Первым спрыгнула охрана.

Ручки подали.

Вежливые, чтоб их. Ну я не гордая, помощь приняла.

— Иди за мной, — Молли поспешно расправила юбки, которые от этой суеты не стали ни менее мятыми, ни менее грязными. И кудряшки свои потрогала, потерла губой о губу, явно пытаясь стать краше.

Ну-ну.

Сердце закололо нехорошим предчувствием.

А что если… если я тоже? Если гляну на этого Змееныша и мозги потеряю напрочь? Позабуду и Эдди, и матушку. И… Чарли?

Мы ведь так и не стали мужем и женой по-настоящему.

Вдруг да это тоже важно?

Но бояться долго я не умела, да и Молли поспешила.

— Не отставай!

Отстала бы, да охрана не позволит. Если подумать, то с этой парочкой я справлюсь, хотя вот коробило меня людей убивать. Тех, которые сами меня убить не пытаются.

Да и остальных тут много.

Браслетик опять же. Вдруг да действует?

Но и прихорашиваться я не стала. Я в гости не напрашивалась, а раз уж позвали, то пускай принимают такой, какая я есть. И пошла за Молли.

Мимо голема.

И поезда, который был холодным и мертвым. Боковину его разобрали, часть деталей разложили на коробках да и бросили.

Жалко.

Из пещеры поднимались по лестнице, которая сперва была грязною и тесною, но после обыкновенный камень сменился благородным мрамором. А на мрамор и красная дорожка легла, чтоб совсем уже по-богатому.

Стены тоже побелели, после оделись дубовыми шпалерами. На них появились картины в золоченых рамах. Солидные такие. А я, глядя на это великолепие, — у нас, небось, и у мэра дом не такой богатый — подумала, что права Молли.

Хрен бы эти мастера сами все тут обустроили.

На душе стало мерзко. Казалось бы, какое мне дело? До короны, до мастеров, до игрищ этих в политику? А все одно мерзко.

Мы остановились перед дверью, которая средь прочих выделялась размерами да еще обилием позолоты. Причем золотые виноградные ветви, прикрытые золотыми листьями, мне почему-то казалось лишними, будто появились они на двери не сразу, но только сейчас.

И клеили их наспех. Вона, слева чуть выше, чем справа.

— Запомни, — голос Молли дрогнул. — От того, насколько понимающей ты будешь, зависит твоя судьба. И не только твоя.

Она вдруг взяла меня за руку и стиснула пальцы так, будто сломать эту руку хотела.

Может, и хотела. Да силенки не те.

— Твой дурноватый братец, конечно, сунется тебя спасать. И тут все может пойти по-разному… он может погибнуть в процессе. Спасательные операции, чтоб ты знала, порой весьма опасны. А может занять место, достойное его талантов!

И ущипнула.

Вот же… собачья дочь!

— Я тебе шею сверну, — пообещала я ласково. И подумала, что чем-то становлюсь похожей на сиу. Вот и враги появляются.

Личные.

— Хотя… — Молли потрепала меня по щеке. — Учитель милосерден. Он никогда не причинит боли тем, кого любит. Надо лишь понять для себя, достойна ли ты его любви.

И вперед подтолкнула.

А дверь взяла да раскрылась. Честно, ожидала, что там трубы заиграют, барабаны или еще чего. У нас в городе вот всегда оркестр для торжественных случаев выводят. На трубе играет сын мэра, а барабанщиком — шериф. Остальные уж как придется, но играют громко. Матушка правда говорит, что не всегда по нотам, но ведь главное, что получается торжественно.

А тут…

Снова дорожка.

На сей раз, правда, золотая. И мебель тоже золотой тканью обтянута. И шторы с золотыми розами да коронами. А матушка утверждала, что излишняя тяга к золоту и показушности — свидетельство дурного вкуса. Если так, — матушке своей я верила — то человек, что гордо восседал в огромном золотом кресле явно со вкусом имел проблемы.

Так вот он какой…

Змееныш.

И вправду Змееныш. Старик, он был… не знаю, таким, что дух захватывало. А этот… этот похож, да. И красивый. Только прямо коробит меня от этой красоты.

Черты лица правильные.

Волосы зачесаны гладко.

Костюм… черный, а не золотой. Но в ухе поблескивает серьга, а на тонких пальцах — перстни. Помнится, Кархедон тоже их любил. Может, это у него драконья кровь так проявилась? Но я-то в себе любви к золоту не ощущаю.

Я прислушалась.

Точно не ощущаю. И трепета душевного. А вот Молли… стоило ей увидеть этого вот засранца, как поплыла, иначе и не скажешь. Вот пристрелите меня, если я когда-нибудь хоть на кого-нибудь буду глядеть таким вот овечьим беззащитным взглядом, полным немого обожания.

Рот её приоткрылся.

Щеки заалели.

И ресницы дрожат.