Карина Демина – Дом последней надежды (страница 20)
Стало тихо. Настолько, что слышно было, как рисовое зернышко, скатившись с пальцев Юкико, падает в сито. Или вздыхает вода, выпуская на поверхность тяжелые пузыри…
– Госпожа Иоко. – Кэед повернулась ко мне, и лицо ее было безмятежно, словно море в преддверии шторма. – Возможно, с моей стороны это будет дерзостью…
– Когда это тебя останавливало, – пробурчала Шину, опуская в кипящую воду рыбьи туши.
– …однако не составит ли вам труда узнать, что нужно этому тьерингу… и если он ищет себе жену, то… по крайней мере одна из нас готова…
Не уверена, что Хельги нужна была жена.
С другой стороны, что знаю я о тьерингах, помимо скудных слухов, которые достигали ушей Иоко. И мнится мне, в слухах этих изрядно было выдумки.
Хельги работал.
Калитка поднялась. И сам забор как-то вдруг оправился, стал ровнее. Весело стучал молоток, солнышко пригревало, суля долгое лето, хотя на деле оставалось лету недолго. Скоро очнется зимний дракон, и над горой Накарама поднимется белый дым. Он поползет по склонам этой горы, неся с собой холод и дожди…
Иоко не любила осень, да и я, признаться, тоже.
– И все-таки. – Я позволила себе заговорить, когда тьеринг прервался. Готова поклясться, он почувствовал мое присутствие раньше, однако виду не подал. – Быть может, дорогой гость пожелает все же испить чаю и… развлечь хозяйку беседой?
– Рассказами о море?
– И о вашем народе.
Хельги кивнул:
– Забор я поправил. Но в доме, чую, работенки хватит.
– Хватит, – согласилась я. – Не на один день. Дом этот некогда принадлежал моему отцу, однако в последние годы… был несколько заброшен.
– Заметно. – Хельги сгреб инструмент. – Так вы тут одни живете?
– Одни. – Лгать не имело смысла. Любой в этом несчастном городе с немалою охотой расскажет о безумице Иоко, которой вздумалось воскресить вдруг древний обычай…
Здесь не так много поводов для сплетен.
– Плохо. – Хельги нахмурился. – Ваша малышка скачет, что коза, но…
Я лишь развела руками.
Мы поняли друг друга. Нынешние гости были, по сути своей, обыкновенными хамами. И пусть хватило их дури на то, чтобы бросить палку… да и ударить они бы ударили, той же палкой или кулаком, ногой… не важно, главное, что оба они – трусоватые мерзавцы, не более того. А вот будь на их месте настоящий воин…
С другой стороны, настоящему воину противостоять может лишь другой воин, да и то не всякий…
Я лила воду на руки, и Хельги мылся, шумно отфыркиваясь и отплевываясь. А после, хитро изогнувшись, пил тонкую струйку. Вздыхал. И, вытерев лицо полотенцем, сказал:
– Так где ваш чай?
Мы устроились на террасе. Я села на ноги, для Иоко поза эта была привычна. Хельги поерзал, но тоже сумел устроиться удобно. Он сел по-турецки, положив руки на коленях.
– Извините, но ваши эти… почему у вас нет нормальной мебели?
– Может, потому что здесь привыкли обходиться без нее? – Я позволила себе улыбку.
Чай подала Шину и, одарив тьеринга суровым взглядом, удалилась. А он лишь ладонью по косе провел и прицокнул.
– Суровая женщина…
Я уступила место Иоко, в чьей крови был прописан древний ритуал церемонии. И тело двигалось само, исполняя танец поз, который тьеринг вряд ли способен был оценить.
Он молчал.
Ждал, пока я начну беседу.
А я перебирала возможные слова, пытаясь найти подходящие.
– Зачем вы здесь? – спросила я, и руки Иоко слегка коснулись крышки массивного чайника с горячей водой.
Чайный домик пришел в запустение, и вряд ли получится его восстановить. Признаться, матушка Иоко никогда-то не была любителем церемоний, да и гости в доме собирались редко. Правда, тогда она преображалась удивительнейшим образом, но…
– Да… в гости вот заглянул. – Он поднял крохотную чашку и покрутил в пальцах. – Только того горького не надо, который на зеленую жижу похож.
Варвар.
И чужак.
Островитяне ценят вяжущую терпкость маття.
Я смешала порошок и горячую воду, привычно разбила бамбуковым венчиком комочки. И полагалось бы наслаждаться тишиной и покоем, слушать мир, наполненный лишь звуками огня да кипящей воды, слабым шорохом венчика-тясен о глиняные стенки чаши, ароматом чая, что раскрывается при первом прикосновении, как сложный танец, где каждое движение – часть истории, но мы оба были слишком далеки от этих церемоний.
– Зачем? – Я подняла руку, подвернув край кимоно, позволив зеленоватым каплям скатиться в чашу.
– Не звали?
– Не звали, но… мы мало знаем о вашем народе. – Пена была слишком светлой и ноздреватой. Будь гость иным, мне бы, пожалуй, было бы стыдно. Самую малость. Все же чай мы покупали не лучшего качества. – О вас многое говорят. Но полагаю, не всему стоит верить?
Хельги крякнул.
А я долила горячей воды. Не кипятка. Нет. Кипяток убивает остроту чая, делает его бледным и высвобождает лишь горечь, которую вряд ли получится заесть.
– Не всему, госпожа Иоко… не всему… – Он поерзал.
– А чему стоит? Говорят, ваш остров гибнет…
Он слегка наклонил голову.
– …и что вам пришлось покинуть его в поисках нового дома… и что дом этот милостью Императора был дарован…
– Милостью? – Хельги фыркнул. – Да этот узкоглазый карлик…
– Я не слышала этих слов. – Я коснулась бубенцов на нитках, и те зазвенели, отгоняя дурное.
– …запросил золото… и камни… и клыки морского зверя… он забрал почти все, что у нас было, за два островка и представил это высшею благодатью. Там до нас и птицы-то селиться брезговали!
Его возмущение было ярким и живым, а еще совершенно неподходящим для такого спокойного дела, каковым была чайная церемония. И пусть нынешняя – лишь жалкое подобие истинной, но все же…
Я подняла чашу-тяван и, оценив чай – полупрозрачный, правильного золотистого оттенка, – подала ее Хельги. И он, вытащив из кармана шелковый платок, обернул им ладонь. Все же не настолько чужд он местных обычаев, как хочет показать…
– Еще говорят, что среди вас нет женщин…
– Мало, – уточнил Хельги, пригубив из чаши. Он прикрыл глаза, смакуя чай. – Эх, меду бы сюда… и цвету липового, и еще моя матушка выращивала травки… ваша правда, госпожа Иоко, наш островок был мал, но любим, что ветрами, что морем… его берега меняли цвет. Белым-белы зимой, что пена морская… это снег ложился на землю и дома укрывал толстенною шубой… и даже сосны, что вырастали огромными, до самого неба… пусть море не примет меня, если лгу, и те становились белыми. У моей матушки была шаль из козьего пуха, легкая, как тот снег…
Он протер край чашки платком и вернул мне чашу.
– …весной остров становился красен. Сосны гудели, зазывая в гости ветра, а из сараев выволакивали корабли. Женщины выходили смотреть, как их красят, а парни варили краску из местных ракушек, растирали камни… и выдували алый бисер, чтобы поднести той, которая по сердцу придется. Ваша правда, женщин у нас мало… матушка моя сказывала, что это из-за морской ведьмы… что она открыла остров Бьярни Криворотому, с которым и пришли тьеринги. Слово сказала, и поднялся остров из воды, встал посеред моря…
Чай был терпким. И сладким, без сладости, но сам по себе.
Тишина.
И голос Хельги, в котором звучит такая знакомая мне нота тоски.
Моя сосна выросла из камня, и еще отец оградил крохотное деревце забором, чтоб не сломал его ветер. Я носила ему воду…
Не я, Иоко, но, кажется, мы становимся все ближе.
– Ведьма ревнива была… может, и вправду Бьярни обидел ее, а может, сама по себе… как знать… но сказала она слово, и все… перестали на Острове женщины родиться. А те, кого возили… матушка моя померла, когда мне десятый год пошел… говорят, что слышать они начинают, да… будто зовет кто… в воду… и от песни ведьминой тоска в душе появляется такая, что словами не описать. С тоски той и… – Он вновь принял чашу, поклонился и чай отпил. Замолчал.
– …но если уж какая родится, так ведьма больше над нею не властна… но мало их… наших мало… на десять мальчишек одна девка… но я не о том… летом остров цветет. Сперва вереском, и все становится лиловым… после вот колокольцы синие и еще другие какие цветы… но лето короткое, и мы уходим. Женщины остаются. И дети… а мы вот… ходим на водяного зверя. Они огромны, каждый – с корабль, а есть и побольше, но смирны. Они выходят из глубин моря и ложатся, отдыхая. Их тела порастают коростой водорослей и улиток…