Карина Демина – Дом последней надежды (страница 10)
Я кивнула, задумавшись, вернее, обратившись к той, чужой памяти. Но она молчала… вот про кадку эту сказать могла – ее принесла в дом отца матушка вместе с узкими подушками и тремя покрывалами, расшитыми серебряной нитью. Еще за нею дали три сундука, повозку с лошадью вместе и десять золотых лепестков. Но мой отец взял бы ее даже в простом пеньковом юкато… Так он говорил.
– А какое имя ты бы хотела получить?
Пальчики на моем затылке задрожали. Кажется, я вновь сказала что-то не то.
– Придумай, как мне тебя называть. – Я постаралась, чтобы голос мой звучал ровно.
Иоко умела притворяться, и надеюсь, ее умение не исчезло вместе с нею.
– Да, госпожа…
Мне помогли выбраться из ванны.
Растерли жесткими полотенцами. Смазали кожу ароматными маслами, отчего та сразу заблестела… А я не так уж и смугла, как показалось. Подали одежду: широкие штаны из тонкой ткани, халат и невообразимо длинный пояс, который девочка ловко обернула вокруг моей талии, соорудив за спиной огромный пышный узел.
– Расскажи, – я вновь нарушила молчание.
– О чем, госпожа?
– О том, что происходило в доме, когда я… заболела. – Я коснулась языком зубов. Мое лекарство имело четкий кисловатый привкус, избавиться от которого не помогали жесткие зубные палочки.
Девочка молчала.
Она ловко разбирала влажные волосы, расчесывая их гребнем, и мне было даже немного неловко отвлекать ее от этой, несомненно, важной работы.
Иоко всегда гордилась волосами. Длинные и тяжелые, благородного черного цвета, они позволяли соорудить самую сложную прическу. А еще их удобно было наматывать на кулак…
Я поморщилась: чужая память здорово мешала.
– Все благополучно, госпожа… – шепотом произнесла девочка. – Все рады вашему выздоровлению… и благодарят богов за милость…
Большего я не добьюсь.
Что ж…
Глава 5
Память. Моя-чужая, ныне податливая, как мягкий тофу. Попробуем воспользоваться ею…
Иоко заплатила глашатаю на рыночной площади. И тот трижды в день выкрикивал ее приглашение.
Первой привезли Мацухито.
Она плакала.
Она и без того была некрасива – чересчур высокая, плечистая и лишенная толики изящества, а слезы и вовсе сделали ее уродливой. Они проложили дорожки в рисовой пудре, размыли краску на губах, сделав их огромными.
Неровно нарисованные брови.
Зачерненные зубы.
Семья Мацухито чтила традиции.
– Ее муж умер, – сказал невысокий воин в черном облачении. На спине его кимоно виднелся герб Наместника. А на рукавах – две звериные морды. И Иоко поклонилась, приветствуя гостя столь важного. – Она не сумела родить ребенка, поэтому ее вернули.
Мацухито неловко сползла с возка, и плечи ее вздрагивали от рыданий.
– Она много ест. Много говорит. Много плачет. А работает мало. Мои жены ею недовольны.
Мацухито всхлипнула.
– Ей поручили смотреть за детьми. Она уснула. Мой сын едва не утонул. Я поколотил ее, но она вновь уснула… и в колыбель моей дочери заползла змея. Она неряшлива. Бестолкова. И у меня не получится найти ей другого мужа.
Он выгнал бы сестру, если бы не боялся гнева предков.
Нет, он не сказал ничего такого, но Иоко научилась читать молчание.
– Здесь пятнадцать золотых лепестков, – сказал он, протянув узкую шкатулку. – Этого хватит? У нее есть два кимоно и три красивых пояса…
Мацухито оказалась молчаливой и слезливой. Плакала она и днями, и ночами, изрядно раздражая Иоко этой своей привычкой.
Может, поэтому разговора не вышло?
Кэед привез отец. Он вел серого ослика, на спине которого боком, как и положено невесте хорошего рода, восседала Кэед. Рядом ступал слуга с бумажным зонтом, чье желтое лицо было сморщено, как печеное яблоко. Казалось, он вот-вот разрыдается.
А Кэед была спокойна.
Она смотрела прямо перед собой и улыбалась.
Мила.
Кротка.
Воспитана, как и подобает хорошей невесте. Длинные рукава ее фурисодэ почти достигали крошечных ножек.
Ее бабушка, помнившая свои корни, некогда замотала их бинтами. И теперь стопы Кэед были столь малы, что ходила она с трудом, а каждый шаг причинял муку. Но она улыбалась.
Всегда улыбалась.
Когда слуга обмахивал веером ее лицо.
Или когда отец, раскрыв шкатулку, торговался, то и дело размахивая руками, отчего делался похожим на старого облезлого петуха. И, глядя на безмятежную эту улыбку, Иоко не уступала. Она кланялась. Соглашалась с доводами любезного Нануки, уважаемого купца, который плакал, расставаясь с любимейшей дочерью, но не уступала ни медяшки… а заодно уж вытягивала еще одну простую историю.
Кэед появилась на свет в первом браке, который Нануки-купец заключил, будучи совсем еще юным и не слишком богатым в отличие от родителей невесты. Они дали хорошее приданое.
Очень хорошее.
И видят боги, эти деньги Нануки сохранил и приумножил. А его супруга, толстая и ленивая, обладавшая грубым голосом и на редкость дурным нравом, ни в чем не знала отказа. Смерть ее в родах – лишь милость богов, освободивших Нануки от тяжкого груза…
Нет, то были вторые роды…
Первыми она произвела на свет Кэед, крохотную девочку, которая тогда казалась воплощением всех возможных достоинств. К сожалению, сам Нануки не мог заниматься воспитанием дочери, дела его торговые требовали внимания, да и где это видано, чтобы мужчина тратил свое время.
Сорок пять лепестков, госпожа.
Кэед тиха и неприхотлива. Она не доставит проблем…
Ее растила мать жены, а уж у нее имелась мечта – сделать внучку наложницей Императора, и, быть может, не только наложницей… У Нануки теперь много денег, но это все одно не значит, что он готов их бросать на ветер. Сорок шесть цехинов?
Она и удумала эту глупость с бинтованием ног.
И что вышло?
Теща в прошлом году померла, примите боги душу ее смятенную… страшная женщина была, по правде, будто родич самого Сусаноо[11]! Ей и супруг-то, когда жив был, не смел слова поперек сказать, что уж говорить о Нануки… вот и учила девочку всяким глупостям… на шелке рисовать… темари[12]… слышали, госпожа? Кумихино[13]… или вот еще кинусайга[14]… конечно, картины у нее получаются изрядные, но сколько уходит на шелка…
Не о том речь.
Теща-то померла, а Кэед осталась.
Нануки вновь женился. Он бы и раньше, да опасался… жену взял простую… он-то пусть и хорош в своем деле, а знает, где боги жить судили. Его Кокори тихая и скромная, родила ему сына, а потом и дочь. Она и Кэед приняла бы, как родную, если б та не была высокомерна…
Сорок семь цехинов золотых, госпожа… и в год еще пять… она шелками шить умеет, главное – построже с нею… картины ладные выходят, за одну прошлым разом целых три монеты он выручил.
При этих словах губы Кэед кривятся.
Это гримаса презрения?
Боли?