Карина Демина – Дикий, дикий запад (СИ) (страница 44)
Стремительно так темнеет.
В какой-то момент мы переходим на бег. И я несусь, вцепившись в седло, не особо пытаясь запомнить, куда и зачем, главное – не выпустить из виду узкую спину сиу.
Она знает.
Она должна знать.
Но пол скользкий, и я падаю. И лошадь тоже падает. А следом садится на круп жеребец Эдди и визжит, тонко, жалобно.
Проклятье!
– Вставай, – меня поднимают рывком, а лошадь встает сама.
Она трясет головой, скалится, прижимает уши к голове. И в выпуклых глазах её мне видится ужас.
– Тише, – я протягиваю руку, осторожно, стараясь не спугнуть и без того испуганное животное. И оно вздыхает, тянется к ладони, тычется в неё доверчиво. – Все будет хорошо…
Я глажу лошадиную шею, темную от пота.
И подбираю повод.
– Далеко еще? – спрашиваю у сиу. И та качает головой.
– Пришли, – говорит она, отступая. И я оказываюсь перед дверями. Это очень большие двери. Высокие. Широкие.
Главное, что запертые.
Створки из темного золота сходятся столь плотно, что щель между ними и не видна. Зато видно солнце с извивающимися змеиными лучами. И горы. И долины. И кажется, весь мир.
– А… – я оборачиваюсь к сиу, которая смотрит на меня очень внимательно. – Они же заперты!
И главное, нет ни замка, ни ручки.
– Открой. Ты сможешь.
Я? Да что я… я протягиваю руки, потому что золото мерцает в полумраке, оно поет.
Оно зовет.
Оно теплое. Живое. Именно это вот золото древнего города.
– Откройся, – прошу я, потому как где-то там, за стенами, вновь раздается унылый протяжный вой. И повинуясь моей просьбе, створки медленно, нехотя, но расползаются.
И как это понимать?
Эдди делает шаг, но сиу останавливает его и качает головой.
– В тебе нет нужной крови, – говорит она, а меня подталкивает в спину. – Иди. И скажи, что мы гости.
– Мы?
– Не ты. Мы. И что ты принимаешь нас в доме, как гостей.
Мне страшно. До того страшно, что зуб на зуб не попадает. А ноги подгибаются. Руки дрожат. Но я переступаю порог зала, который столь огромен, что стены его теряются в потемках. Правда, ненадолго. Мгновенье и с тихим шелестом разгорается пламя в высоких чашах. А потом вспыхивают и стеклянные лампы, висящие под потолком, яркие, как само солнце.
Никогда таких не видела.
Зал… все еще огромен. Нет, он больше не кажется безразмерным, но все одно в жизни ничего подобного не видела.
И золота.
Мамочки, если это и вправду золото…
Золотом сияли стены.
И пол.
И потолок.
Колонны опять же… золотые цепи держали золотые чаши. Золотая лестница вздымалась куда-то в сумрак, и на вершине её виднелся огромный трон. Тоже, надо понимать, золотой.
– Милли! – донесся голос братца.
– Тут… в общем, охренеть! – от души сказала я, но тотчас себя одернула. Я повернулась к трону и сказала. – Я принимаю этих людей. Существ. Тех, кто пришел со мной, как гостей.
Сказала и прислушалась.
Тишина.
И? Как понять, получилось или нет?
Я выглянула за дверь.
– Я сказала, – сказала я сиу. – И дальше что?
– Попробуй на лошади, – мне протянули повод.
Ну… из лошади, говоря по правде, так себе гость, даже если лошадь хорошая. Но не оставлять же их за дверью. И мы вошли.
Гроза окончательно успокоилась, а с нею и я.
Подумаешь, золотой зал. Случается. Чего уж тут теперь паниковать-то. Главное, что зал пустой. Ни покойников, ни чудищ, ни тумана. А что золото… оно само по себе никому не вредило. Я ведь не собираюсь ничего брать.
– Милли?
– Все в порядке, – крикнула я через зал. Голос правда почти потерялся, зато эхо отозвалось.
Первыми показались сиу.
Вошли.
Остановились, будто прислушиваясь к чему-то. И мне показалось, что та, которая нас привела сюда, вздохнула с немалым облегчением.
– Может, – Эдди вошел и огляделся. – Объясните, что это вообще было?
В себя Чарльз пришел не сразу.
Он плыл.
По реке. И река эта была вокруг. Его тело было легким, невесомым. И он наслаждался этой легкостью, покоем. Река играла чудесную мелодию, и Чарльз впитывал музыку всем своим телом.
А потом на него вылили воду и поинтересовались:
– Живой?
Чарльз выругался.
– Живой, – сказал тот, который аккуратно устроил Чарльза у стены.
Стена была теплой и еще неровной. И все её неровности впивались в тело. Чарльз хотел бы пересесть, куда-нибудь туда, где стена поглаже, но сил не осталось.
– Как голова?
– Болит, – он позволил себя напоить.
И огляделся.
Горел костер. Такой вот до боли знакомый костер, разложенный на костях. Рядом, на одеяле, сидела Милисента, а за нею – троица сиу, словно свита.