Карина Демина – Дикий, дикий запад (СИ) (страница 40)

Памяти этой.

Самого места.

А над площадью клубился туман. Сперва полупрозрачный, какой бывает на рассвете, готовый истаять под первым лучом солнца, он постепенно обретал плоть и форму, вылепляя то одну, то другую фигуру.

Вот будто стая странных зверей, похожих на волков, если бы те вырастали огромными. И эта стая кружит у сбившихся в кучку… людей?

Не рассмотреть.

Да я и не хочу смотреть. Я знаю, что иногда для нервов и здоровья полезней отвернуться. Только взгляд мой против воли раз за разом возвращается к туману. И волчья стая сменяется огромной тварью, что размахивает руками, норовя поймать тварей поменьше. Те юркие, мечутся, то ли пытаясь уйти, то ли наоборот, нападая.

Туман клубится.

А видения обретают плоть.

И цвет.

Плачет обнаженная девица с волосами столь длинными, что они растекаются по камням. И от заунывного плача её у меня, кажется, кровь из ушей пойти готова. Нервный высокий звук.

Манящий.

– Стой, – повод моей лошади перехватывают. – Нельзя. Это просто морок.

– Не просто, – Эдди бледен. – Они живут.

– Они мертвы.

– И все же живут. В этом месте. Если ступим, то… – он не договаривает, поскольку плач сменяется вдруг смехом, и на площади показываются хрупкие девушки, даже девочки в полупрозрачных нарядах. Они кружатся, кружатся и кружатся, с каждым мгновеньем все быстрее. И когда одна, споткнувшись падает на камни, я с трудом сдерживаю крик. Под девушкой расплывается алое пятно крови, но остальные словно не замечают.

– Их игры были жестоки, – с другой стороны появляется сиу. И она теснит меня от площади. – Кхемет нравился вкус смерти. И вкус крови.

Крови становится больше.

Она сочится из камней, а сами они говорят. И говорят, говорят, я не способна не слышать их голоса. И в какой-то момент они будто переполняют меня. Я затыкаю уши ладонями, но крики пробиваются сквозь них.

– Тише, – мне не позволяют упасть. И ловят. И тянут к себе. Прижимают. – Этого уже нет. Оно было и давно, но уже – нет.

– Нет, – повторяю я, стараясь верить в собственные слова.

– Он просто заманивает.

– Город?

– Город, – соглашается Чарли. – Не слушай его.

– А кого слушать?

Если говорить, то становится легче.

– Меня?

Я согласна.

– Тогда говори.

Мимо проплывают стены домов. Они уродливы, снизу выпирают камни, выше стены становятся глаже, но все одно похоже, будто дома эти обтянули шкурой неведомого зверя.

– Расскажи… там, на Востоке, действительно все иначе?

Мне бы, конечно, вернуться в седло. И потому как неприлично вот так с мужчиной ехать, да и лошадь тоже поберечь надобно. Но я сижу. Гляжу на обгоревшую, покрытую коростой пыли, шею, не рискуя поднять взгляд выше.

– Многое, но не все. Люди везде одинаковые.

– Скажешь тоже. Там у вас, небось, только леди.

– Всяких хватает, – не стал спорить Чарли. – Но таких как ты точно нет.

Интересно, мне обидится или порадоваться?

– Там женщины… не знаю. Никто-то из них не смог бы и половины того, чего можешь ты.

Лестно.

Эдди говорит, что мужчин слушать не след, что, своего добиваясь, они чего угодно насочинают. И этот наверняка врет.

– Моя матушка умеет стрелять. В тире и из дамского пистоля. И верхом ездить умеет, как почти все воспитанные девицы, но только в дамском седле.

Видела я эту штуковину. Один клиент все пытался с Эдди расплатиться, утверждая, что без дамского седла жить неприлично. Эдди даже поверил. Но я, только глянув, сказала, что скорее сама застрелюсь, чем взопрусь на эту хрень.

А матушке оно по нраву пришлось.

– Никто бы не решился отправиться в степь… и уж тем более в этот вот город.

Зря он про город сказал. Тот, словно дождавшись удобного случая, ответил утробным рыком, от которого лошади шарахнулись, да и у меня поджилки задрожали.

– Тише, – Чарльз напрягся. И я потянулась к револьверам.

На всякий случай.

Прошлое, будущее – хрен его разберет, но главное, что с револьвером это вот все как-то спокойнее преживается, что ли.

В спину стеганул ветер, будто поторапливая.

Свистнул Эдди, и пакостливый жеребец его прибавил шагу. Ну и прочие за ним, не без того. Мы шли. И шли. И… площадь полнилась звуками. Вот будто бы толпа собралась поглазеть… на что? На столбы, над которыми вздымалось зеленое пламя. И там, в нем, корчились…

Рот мой наполнился слюной.

– Еще расскажи, – я ткнула Чарльза в бок, отвлекая от жуткого и одновременно завораживающего зрелища: теперь на помосте умирал орк. Огромный. Свирепый. Сплошь покрытый кровью, но не готовый сдаться.

Он, посаженный на цепь, махал дубиной, отбиваясь от мелких зубастых тварей…

Чарли вздрогнул.

– Расскажи, – я рукой развернула его лицо и уставилась в глаза. Лошади идут, им, верно, то ли не видно происходящее на площади, то ли не понятно в силу далекости лошадиного ума от человеческого. Главное, что идут.

Чарли же хмурится.

И лицо его искажает гримаса отвращения.

– Ты?

– Я, – отвечаю и присовокупляю к словам пощечину. Нет, матушка говорила, что бить людей нехорошо, но иногда нужно. Пощечина получается хлесткой, а главное, доходчивой. И Чарли трясет головой.

Снова хмурится.

И узнает-таки меня.

– Милли?

– Она самая. Что, заморочило?

– Немного, – Чарли трогает губы. Да целые они. Я же ж свою силу знаю. – Спасибо.

– Обращайся, – хмыкнула. – Но оно и вправду лучше говорить. Стало быть, там, на Востоке, надо ездить только в дамском седле?

– На самом деле матушка утверждает, что оно скорее выглядит страшно. А на самом деле удобное. Но я не пробовал. Думаю, ты справишься.

Справлюсь. Куда мне деваться. Только как-то желания справляться особого нет.