Карин Слотер – Осколки прошлого (страница 99)

— Когда я сказала про любовь к Гордону, я говорила серьезно. Он был лучшим, что со мной случалось в жизни. Кроме тебя. И я не понимала, чем обладаю.

Энди кивнула. Но она уже не была маленькой девочкой, которая молилась по ночам, чтобы ее родители снова были вместе.

— Ты в порядке, милая? — спросила Лора. — Тебе было тяжело слышать его голос, или…

— Мам. — Энди посмотрела в зеркало, прежде чем обогнать медленно ехавший грузовик. Она облокотилась на дверцу и прижала пальцы к виску.

Лора смотрела, как мимо пролетают деревья. В голове всплывали отрывки ее разговора с Ником, но она не собиралась разбирать и препарировать то, что она ему сказала. Если чему-то Лора и научилась, так это всегда двигаться вперед. Если она когда-нибудь остановится, Ник нагонит ее.

— Ты выражаешься, как он, — сказала Энди. Когда Лора не ответила, она продолжила: — Он называет тебя «дорогая» и «любовь моя», прямо как ты называешь меня.

— Я не выражаюсь, как он. Это он выражается, как моя мать. — Она убрала прядь волос Энди, чтобы видеть ее лицо. — Этими словами она обращалась ко мне. Я всегда чувствовала, что меня любят. Я не хотела, чтобы Ник лишал меня возможности обращаться так к тебе.

— «Она всегда знала, где лежит крышка от каждой кастрюли», — процитировала Энди то немногое, что могла выдать Лора, когда от нее требовалось рассказать о ее матери.

Но теперь она сказала Энди другое:

— Скорее она всегда знала, какой чайный сервиз принадлежал Квеллерам, где выковали серебро Логанов и другие мелкие детали, которые давали ей ощущение контроля над своей жизнью. — А потом Лора сформулировала вслух то, что осознала совсем недавно: — Моя мать была такой же жертвой нашего отца, как и все мы.

— Она была взрослой.

— Она была воспитана не для того, чтобы быть взрослой. Она была воспитана для того, чтобы стать женой богатого человека.

Казалось, Энди размышляет над этими словами. Лора подумала, что на какое-то время вопросы прекратились, но потом Энди спросила:

— Что ты сказала Пауле, когда она умирала?

Лора так долго боялась вопросов о Пауле, что ей понадобилось несколько секунд, чтобы подготовиться.

— Почему ты спрашиваешь об этом сейчас? Прошло уже больше месяца.

Энди только пожала плечами. Но вместо очередного затяжного приступа молчания она объяснила:

— Я не была уверена, что ты скажешь мне правду.

Лора, хоть и не напрямую, но подтвердила справедливость таких подозрений:

— Это была вариация на тему того, что я сказала Нику. Что я увижу ее в аду.

— Серьезно?

— Да. — Лора не могла точно сказать, почему ее последние слова, адресованные Пауле, тоже включались в длинный список того, что она пока не желала открывать Энди. Наверное, она не хотела проверять на прочность ее новоприобретенную моральную гибкость. Говорить безумной женщине с лезвием, воткнутым в горло: «Теперь Ник никогда тебя не трахнет» казалось мелочным и мстительным.

Наверное, именно поэтому Лора так и сказала.

— Тебя беспокоит то, что я сделала с Паулой?

Энди снова пожала плечами:

— Она была плохим человеком. Да, сейчас можно сказать, что она все-таки была живым существом и стоило поступить как-то иначе. Легко так говорить, когда не твоя жизнь подвергается опасности.

«Твоя жизнь», — хотела сказать Лора. Когда она засовывала лезвие в свою забинтованную руку, она знала, что собирается убить Паулу Эванс за то, что она сделала больно ее дочери.

Энди задала еще один вопрос:

— Сегодня в тюрьме, когда ты уходила, почему ты не сказала ему про наушники? Ну, как будто последнее, заключительное «Пошел ты».

— Я сказала то, что должна была сказать, — ответила ей Лора, хотя с Ником она никогда не была до конца уверена, что все сделала правильно. Было так приятно сказать все это ему в лицо. Но теперь, когда он был далеко, ее уже мучили сомнения.

Йо-йо снова возвращается обратно.

Энди вполне устраивало, что разговор завершился на этой ноте. Она включила радио. Стала переключать станции.

— Тебе понравилась песня, которую я играла? — спросила Лора.

— Да, наверное. Она вроде как старая.

Лора прижала руку к груди, потому что это задело ее за живое.

— Я выучу что-нибудь другое. Только скажи.

— Как насчет «Филси»?[49]

— Как насчет настоящей музыки?

Энди закатила глаза. Она продолжала нажимать кнопки на панели, очевидно, в поисках очередного музыкального аналога сладкой ваты. Такого же безвкусного и легковесного.

— Мне жаль твоего брата.

Лора закрыла глаза, которые внезапно наполнились слезами.

— Ты правильно поступила с ним, — сказала Энди. — Ты боролась за него. Это дорогого стоит.

Лора нашла салфетку и вытерла глаза. Она до сих пор не могла смириться с тем, что произошло.

— Я не отходила от него ни на минуту. Даже когда мы обсуждали сделку с ФБР.

Энди прекратила копошиться.

— Эндрю умер через десять минут после того, как бумага со всеми договоренностями была подписана, — продолжила Лора. — Он ушел очень спокойно. Я держала его за руку. Я должна была попрощаться с ним.

Энди шмыгнула носом, пытаясь справиться со слезами. Она всегда была очень чувствительна к настроению своей матери.

— Он задержался на этом свете, чтобы удостовериться, что с тобой все будет хорошо.

Лора снова убрала прядь волос Энди ей за ухо.

— Мне тоже нравится так думать.

Энди вытерла слезы. Она не трогала радио, пока они проезжали через пустынную границу штата. Очевидно, над чем-то размышляла. И так же очевидно пока хотела держать это при себе.

Лора откинула голову на спинку сиденья. Смотрела, как мимо пролетают деревья. Пыталась наслаждаться приятной тишиной. Каждую ночь с тех пор, как Энди вернулась домой, Лора просыпалась в холодном поту. Это был не посттравматический синдром и не тревога за Энди. Она до смерти боялась снова увидеть Ника. Боялась, что трюк с пианино и наушниками не сработает. Что он не попадется в эту ловушку. Что она, ослепленная, снова окажется обманутой.

Она слишком сильно его ненавидела.

В этом и состояла проблема.

Ты не можешь ненавидеть человека, если часть тебя все еще его любит. С самого начала эти две крайности были заложены в их ДНК.

Долгие годы — даже тогда, когда она его еще любила, — какая-то часть нее ненавидела его, как по-детски ненавидишь то, что не можешь контролировать. Он был упертым, тупым и привлекательным, что компенсировало чертову тучу ошибок, которые он постоянно совершал. Причем одних и тех же ошибок, снова и снова. Действительно, зачем браться за новые, если старые прекрасно работали на него?

А еще он был очаровательным. В этом и заключалась проблема. Он мог очаровать ее. Потом вывести из себя. Потом снова очаровать, так что она уже не понимала, был ли он змеем или змеей была она, а он был заклинателем.

Йо-йо вновь возвращалась прямо ему в руки.

Так что он плыл по волнам своего очарования и своей жестокости, причиняя людям боль, и находил себе новые увлечения, оставляя обломки прежних за бортом.

Джейн была одним из таких старых, брошенных увлечений. Ник отослал ее в Берлин, потому что устал от нее. Сначала она наслаждалась свободой, но потом испугалась, что он не захочет принять ее обратно. Она умоляла и упрашивала его. Она делала все, что только можно, чтобы привлечь его внимание.

А потом случилось Осло.

Ее отец погиб, Лора Жено погибла, и внезапно его чары перестали работать. Трамвай сошел с рельсов. Поезд остался без машиниста. Ошибки стали непростительными, и в конечном счете было уже невозможно закрыть глаза на повторную оплошность, а та же оплошность, допущенная в третий раз, повлекла за собой тяжкие последствия: жизнь Александры Мэйплкрофт прервалась, Эндрю был подписан смертный приговор. А потом это все чуть не привело к еще одной потерянной жизни, ее жизни, в ванной дома на ферме.

Это было невозможно объяснить, но Лора до сих пор любила его. Может быть, любила даже больше, чем раньше.

Ник оставил ее в живых — вот что она продолжала повторять себе, когда сходила с ума в тюремной камере. Он оставил в доме Паулу, чтобы охранять ее. Он планировал вернуться за ней. Чтобы забрать ее в их маленькую квартиру заветной мечты в Швейцарии — стране, у которой не было международного договора с Соединенными Штатами об экстрадиции.

И это давало ей какую-то безумную тень надежды.