Карин Дель’Антониа – Кулинарная битва (страница 12)

– Фрэнк и Аманда очень друг другу подходили, – перебила ее Нэнси и строго посмотрела на свою барменшу. – Я была очень рада, когда они стали встречаться. Аманда была чудесная девушка… она и сейчас тоже…

О боже! Аманда уставилась на свое печенье, мысленно заклиная их всех закрыть эту тему. Нэнси, может, тогда и была довольна или хотя бы с легкостью притворялась, но ее собственная мать и Мэй счастливы вовсе не были. Мэй пыталась утащить Аманду за собой в колледж, а на учебу зарабатывать любой работой – пусть и самой грязной, лишь бы хорошо платили. Сама Мэй и кровь после убийств для полиции отмывала, и «экзотические» танцы отплясывала. Узнав о том, что Аманда встречается с Фрэнком, Мэй расхохоталась: ты, сестричка, стыдливо как-то против матери протестуешь. Но, когда они с Фрэнком решили пожениться, снисходительности Мэй пришел конец – она была в ужасе: «Ради своего Фрэнка и ради жареных цыплят ты себе жизнь поломать решила!» Высказывалась она на эту тему настойчиво и громко, даже говорила, что оплатит аборт, который, как Мэй прекрасно знала, Аманда никогда не собиралась делать. При этом сестра столь же громогласно требовала объяснения, каким образом Аманда, которой она, Мэй, тысячу раз рассказывала про все возможные и невозможные противозачаточные средства и меры, ухитрилась так глупо вляпаться.

Реакция матери была спокойнее, но много страшнее. О свадьбе она ничего не сказала, ничего не сказала даже о Фрэнке. Но мать вообще говорила мало. В семье Мор предполагалось, что все важное должно быть понятно и без слов. С замужеством и Фрэнком был как раз тот случай, когда о правилах, которые Мэй, видимо, всосала с молоком матери, Аманда даже не подозревала. Когда после короткого медового месяца в Сент-Луисе они уже подъезжали к дому, Аманде страшно захотелось писать. На главной улице тогда еще не было ни бара, ни кофейни, ни магазина для рукоделья, так что зайти было некуда. Вот она и попросила Фрэнка притормозить возле «Мими».

– Ты уверена?

Почему он спрашивает, Аманда не понимала. Что за вопрос? С чего бы им туда не заехать?

Машина остановилась перед «Мими», и Барбара вышла на порог. Аманда ринулась в дверь – поцелуи подождут, но сначала надо срочно пописать. Но, шагнув вперед, мать загородила ей вход.

– Нет.

– Что ты имеешь в виду? Почему нет? – Аманда до сих пор помнит свое наивное удивление.

– Нет значит нет. Ты, Аманда, теперь с «Фрэнни». а фамилия твоя теперь Погочиелло. И значит, отныне дальше крыльца ты здесь не ступишь.

Оторопев, Аманда замерла:

– Не может быть! Ты шутишь?!

– Это не мои правила, Аманда. Так издавна заведено. И ты об этом должна бы знать. Или ты думала, что будешь как дома и в «Мими», и во «Фрэнни»? – По лицу дочери Барбара не могла не увидеть, что именно так Аманда и думала. – Ты или с «Мими», или с «Фрэнни», и если ты с ними, то сюда тебе входа нет.

Плечом она теснила дочь от двери, но Аманда все же попробовала проскочить мимо.

– Мама, перестань, мне же только в туалет. Это какая-то ерунда!

Барбара не двинулась с места. Постояв секунду в остолбенении, Аманда повернула назад. Не шевельнувшись, Барбара смотрела, как она садится в машину.

– Можем попробовать заехать в хозяйственный магазин, – пробормотал Фрэнк.

Аманда рухнула на сиденье и, так и не убрав ноги в салон, не отрывала взгляд от «Мими»:

– Она меня туда не пустила.

– Конечно, не пустила. С чего бы ей тебя туда пускать? – Он посмотрел на нее, и Аманда почувствовала, что чем-то его разочаровала. Фрэнк понуро уставился на руль: – А ты думала, она тебя пустит?

Не проронив больше ни слова, Фрэнк поехал к своим родителям. Там Аманда бросилась в туалет, а он вошел только после того, как минут десять просидел в машине один. Фрэнк в ней засомневался – ей тогда это было непонятно и дошло только много позднее. Он-то воображал, она за него с открытыми глазами замуж пошла, а тут вдруг обнаружил, что она о последствиях и не подозревала. Он придумал себе жену, которая всем ради него пожертвовала, а она у него идеал отобрала и взамен подсунула просто безмозглую дурочку.

Аманда так никогда ему и не сказала, что все равно вышла бы за него замуж, даже если бы все знала. Ей было девятнадцать лет, и Фрэнк дал ей все, чего она хотела: любовь, заботу, надежность, уверенность в будущем. Но разве в девятнадцать лет кто-нибудь знает, что нужно на самом деле? По крайней мере, ей повезло. Вслепую или нет, но благодаря мужу она нашла только все лучшее. Аманда посмотрела вокруг: рядом друзья, дети, Нэнси, которая теперь успокоилась и улыбается ей через стол. Мать с сестрой – ее прошлое. А это – ее настоящее.

– Ромео и Джульетта, – просияла Сабрина. – Боже, как романтично! И теперь это твоя жизнь.

Она обвела рукой сидящих вокруг стола. Аманда кивнула.

– Да, это моя семья, – подтвердила она, думая о Фрэнке, но обращаясь к свекрови. – Я их ни на что не променяю.

У всех вырвался дружный вздох восхищения, и под их умиленными взглядами Аманда смутилась. Однако Сабрина быстро положила конец сантиментам. По ее изменившемуся голосу и жестам стало понятно – семейную идиллию она разыграла перед камерой.

– Нам нужно какое-то помещение, чтобы брать интервью, – деловито сказала она. Аманда, есть у вас какой-нибудь офис? Для звукозаписи лучше всего подойдет маленькая комната. Мы даже можем сами разобрать кладовку.

– Отлично! – Сабрина одобрительно закивала, войдя в крошечный офис, где не было даже окна и где Аманда и Нэнси вели бухгалтерию «Фрэнни». Болтая ногами, она уселась на стол, за которым Аманда обычно рассчитывала зарплату, а иногда, оставшись допоздна, рисовала.

– Аманда, милая, бери стул, садись, поболтаем. – Она повернулась к оператору: – Гордо, не пора ли тебе установить аппаратуру? Попробуй на Аманде, как тут работает твое освещение и все остальное.

Гордо показал Аманде, куда пододвинуть из угла старое кресло. Она села, глядя, как он суетится вокруг, устанавливает штатив и камеру, как достает из объемистой сумки светильники, как переставляет их в разные места, то и дело сверяясь с маленьким экраном на камере. Она старалась расслабиться. Это еще не интервью, это всего-навсего проба. И волноваться тут нечего. Она откинулась на спинку кресла, положила ногу на ногу и принялась думать, о чем бы ей говорить и как бы не сморозить какой-нибудь глупости.

Но в голову ей ничего не пришло.

– Не могу поверить, что вы нас выбрали. – Она и вправду все еще не могла поверить в то, что сидит в своем собственном офисе с самой Сабриной Скелли. – От таких, как мы, вы, наверное, тысячи писем получаете? Мы безумно рады. Я имею в виду, так здорово, что вы приехали!

– Хотите верьте – хотите нет, но писем к нам приходит совсем немного, – ответила Сабрина. – Люди, может, и хотят написать, но храбрости мало кому хватает. Планы строят, мечтают, но чаще всего мечты так и остаются мечтами.

Аманда провела рукой по волосам. Она была довольна. ей не слишком часто говорили, пусть даже и не напрямую, что у нее на что-то хватает храбрости.

– А тот юноша, который рядом с тобой сидел, разве это твой сын? Ты, должно быть, совсем ребенком была, когда его родила? Тебе ведь сейчас не больше тридцати? – спросила Сабрина как бы между делом. Вопрос показался Аманде слишком неожиданным.

Гордо, по-прежнему не обращая на них никакого внимания, возился со своими светильниками и проводами. Сабрина, видно, привыкла задавать интимные вопросы. Но рано или поздно все в конце концов ее об этом спрашивали. Так что чем раньше они с Амандиным возрастом разберутся, тем лучше.

– Да ведь мне уже тридцать пять.

Да уж, до тридцти пяти лет дожила, а физиономия как у младенца. По крайней мере, пару лет назад у нее хоть удостоверение личности перестали спрашивать при покупке спиртного.

– Мне девятнадцать было, когда Гас родился.

Сабрина задумчиво ее оглядела:

– Залетела?

Аманда засмеялась:

– Вовсе нет.

До чего же ее раздражает, когда люди думают, что с Гасом она залетела. Ребенка она не планировала: что правда, то правда. Но ничего лучшего у нее в планах не было, а Фрэнку хотелось, чтобы дети у них пошли, пока они еще молодые. Не всем надо все и всегда держать под контролем. Мэй этого тоже никогда не могла понять. Иногда лучше просто плыть по течению: что тебе судьба пошлет, то и хорошо. Но оказаться в глазах Сабрины деревенской простушкой Аманде совсем не хотелось: ни сейчас, ни даже задним числом в восемнадцать лет.

– Раньше сядешь – раньше выйдешь, – отшутилась она. – Мои двое уже сами о себе позаботиться могут, а я еще молодая.

– Вот именно! Перед тобой все дороги сейчас открыты. А какие у тебя планы? По-прежнему «Фрэнни» и еще раз «Фрэнни»? Свекровь у тебя, похоже, отличная.

– Нэнси замечательная, – подтвердила Аманда и остановилась. «По-прежнему «Фрэнни» – это как раз и был ее план. Но как-то это звучит… Мэй сказала бы «тягомотно». Разве может она признаться этой гламурной ведущей, что хочется ей только одного: чтобы все шло по-прежнему и ничего не менялось. Нет, лучше уж о Нэнси разговаривать. Про Нэнси она готова говорить без конца:

– Она нас любит, всех-всех, я имею в виду, всех, кто здесь работает. Ей всегда хотелось большую семью, а вышло, что у нее только один Фрэнк родился. Так что все мы для нее вроде бы как семья.