Карен Понт – А что если? (страница 8)
Мы виляем бедрами и поем громко и фальшиво, как всегда поют в караоке. Краем глаза я вижу, как на лице Клодии мало-помалу расцветает улыбка, под конец песни она даже подпевает. Ага, я так и знала. Никому не устоять перед «Питером и Слоун». Никому!
Когда музыка смолкает, звучат бурные аплодисменты, я кланяюсь публике – правда, из десятка человек, но надо же с чего-то начинать, – и сажусь на место рядом с девчонками.
– Ну как? Я не борюсь за спасение сурков, но тоже делаю мир лучше своим голосом, правда?
Клодия смеется.
– Мне бы, наверное, стоило попытать счастья на Бродвее, – продолжаю я. – А что, если бы я брала уроки пения? Может, сегодня тоже давала бы сольник в Лас-Вегасе, как Селин Дион.
– Готово дело, опять она завела свои «а что если», – фыркает Самия. – Давно не слышали.
– Извини, конечно, Макс, – перебивает ее Одри, – но звезда нашей группы – я. Кто знает все о музыкальных комедиях? Я. Так что подвинь свой лас-вегасский зад и уступи мне место. Моя очередь продемонстрировать свой талант.
После нескольких мохито и песен мы покидаем бар около часа ночи. Одри объясняется в любви фонарному столбу, а Самия пытается сфотографировать нас своей записной книжкой.
Клодия, невозмутимая в своих ботинках fairtrade[13], доканывает нас (как будто в этом есть смысл) речью против городских властей, которые не экономят на уличном освещении и тем самым поддерживают атомную промышленность.
Что ж, хоть одна из нас трезвая.
Завтра я пожалею о последнем коктейле, мне будет казаться, что Дарси лает в мегафон, и я буду молиться, чтобы наши фото нигде не всплыли.
Но пока я смеюсь с подругами. И мне хорошо.
Глава 11
Сказать, что я проснулась с головной болью, – ничего не сказать. Представьте, что вам вскрывают черепную коробку электродрелью. Умножьте ощущение на десять, и вы получите смутное представление о состоянии, в котором я пребываю, с тех пор как проснулась с рассветом около половины первого.
– Никогда больше не буду пить! Слышишь, больше никогда. Я набью тату с этой фразой на руке сегодня же вечером.
– А я прекрасно себя чувствую, – отвечает Клодия, поднося мне кружку с ее фирменным напитком, который по идее должен приглушить барабанную дробь в голове. По запаху я опасаюсь худшего. Вкус подтверждает. Это гадость.
Прикрыв глаза, бледная как полотно, я наблюдаю за своей соседкой, которая издает звуки отбойного молотка, размешивая свой отвар из дикой коры и лесного мха.
А у нее блестящие глаза и бархатная кожа. Ненавижу непьющих людей. Тот, кто не знает, что такое утреннее похмелье, не имеет права на существование.
– Ты была права вчера, Макс, мне было очень весело. И есть преимущества в том, что я вчера осталась трезвой.
– Ого, и какие же?
Кроме того факта, что она не сидит на стуле, который стоит на корабле в качку, держа в руках горячую чашку со смесью яйца, авокадо, сельдерея и аспирина, конечно же.
– Зрелище! Нет ничего забавнее, чем смотреть, как совершенно пьяные девушки поют в караоке.
Я бросаю на нее самый сердитый (и слегка печальный) взгляд, что вызывает приступ смеха.
– В следующий раз я вас приглашаю! Как раз на следующей неделе состоится генеральная ассамблея ГОБЕС. Мы будем говорить об акции против компании, которая производит хлопья для детей и мучает тигров во время съемок своей рекламы. Вот увидите, будет здорово, повеселимся!
Ответ, который кажется мне самым подходящим на предложение Клодии: лучше умереть. Думаю, даже репортаж о размножении стрекоз с субтитрами на пакистанском был бы приятнее.
Нас прерывает пронзительный звон, поэтому остального я не слышу.
Это всего лишь мой телефон. Чертово похмелье.
Я отвечаю, стараясь держать смартфон подальше от барабанной перепонки. И ничего не слышу. Через тридцать секунд я решаюсь прижать его к уху.
– Да? – тихо выдыхаю я в надежде, что тот, кто звонит, тоже не станет говорить слишком громко.
В ответ мне звучат душераздирающие рыдания, и я моментально трезвею. Зато, как бы это цинично ни звучало, мне больше не придется глотать микстуру Клодии.
– Самия? Это ты?
– Ох, Макс, это ужасно…
Да, это она.
– Что-то случилось с Инес?
– Я… Он…
Впервые я вижу ее, вернее, слышу в таком состоянии.
– Ты начинаешь меня пугать, Самия. Дыши глубже и попытайся объяснить.
– Он ушел.
– Как ушел? Жиль? Куда? Когда вернется?
Проходит несколько секунд, а потом монотонным, совершенно убитым голосом Самия рассказывает:
– Сегодня утром он снял чемодан со шкафа, положил его на кровать. Потом стал открывать ящики комода и доставать одежду. Взял джинсы, футболки. Даже ту, что я подарила ему на день отца, с надписью «Только подойди к моей дочери, и я прострелю тебе колено». Он все сложил в чемодан, так набил его, что с трудом закрыл. И тут он посмотрел на меня, вид у него был грустный, и сказал, что уходит. Что это не моя вина. Что он полюбил другую женщину. Актрису, с которой познакомился на работе.
– Он продает кондиционеры, как он мог познакомиться с актрисой?
– Да, я тоже удивилась. У нее вроде была съемка неподалеку, и в ее гримерной было жарко. Она пришла в магазин. И это была любовь с первого взгляда. Ну вот, и он ушел. Уехал в рекламный тур с ней. И забрал свою отцовскую футболку. Нет, ты представляешь? Ублюдок, как он мог так поступить?
– Ну…
Она не дает мне закончить фразу, что-то возвышенное и литературное, и снова разражается рыданиями.
– Что со мной будет? Как я без него?
Глава 12
Ворвавшись к Самии двадцать минут спустя в разных туфлях и, стало быть, еще не до конца протрезвев, я застаю ее сидящей по-турецки на диване. На ней рубашка Жиля, которая доходит ей до колен: рост у нее метр пятьдесят пять. Каждые тридцать секунд она механически закидывает в рот мармеладного мишку в шоколаде из гигантской миски на журнальном столике.
Не хватает только мелодрамы фоном, чтобы устроить в гостиной потоп из слез.
Я молча сажусь рядом.
Непросто найти слова, когда у твоей лучшей подруги рушится мир. Самия в таком состоянии, что мне страшно. Она плачет, потом вдруг начинает смеяться, вспомнив какую-то деталь их утреннего разговора. У нее настоящая истерика. А миска с мишками неуклонно пустеет.
Одри, которой я позвонила по дороге, тоже заходит и садится рядом.
Я хорошо ее знаю, она в дикой ярости и едва сдерживается, чтобы не наговорить кучу гадостей, вульгарных, но выразительных, в адрес Жиля и его «хрена потаскучего[14]».
– Ты ничего не замечала раньше? – решаюсь я.
Спасибо, Максин, отличный глупый вопрос, если бы она о чем-нибудь догадывалась, то не была бы сейчас в таком состоянии.
– Прости, беру свои идиотские слова назад. Я хотела сказать… это… это Жиль… как он мог совершить такую подлость?
Жиль – самый очаровательный парень, которого я знаю. Очаровательнее маленького щенка или даже детеныша панды. Мне все еще очень трудно представить, что он может изменить жене и бросить ее.
– Кажется, он хорошо скрывал свою интрижку! На днях он сказал, что картошка пережарена, возможно, это был знак и мне стоило насторожиться?
Она снова смеется, веселым, но совсем неестественным смехом. И сует в рот нового мишку.
– Этот гад не сказал тебе, надолго ли он уходит? – рявкает Одри. – Будет ли звонить, хотя бы узнавать, как Инес?
– Не знаю. Может, будет присылать открытки «
Смех сменяется рыданиями. Она не может перевести дыхание, горе сдавило ей легкие.
Мы с Одри, переглянувшись, без единого слова придвигаемся с двух сторон к Самии и обнимаем ее. Сказать особо нечего, только быть рядом, чтобы не дать ей утонуть в своей печали.
– Знаешь что, давай-ка вы с Инес поживете у меня пару дней, пока не придете в себя? Клодия не будет против, я уверена! И вот увидишь, она делает чудо-кремы, которые божественно пахнут.
Это ложь только наполовину… Клодия, в конце концов, действительно делает хорошие натуральные кремы.