Карен Мейтленд – УБИТЬ СОВУ (страница 67)

— Я не трус! Знаю, что так думаешь ты и остальные деревенские, но я этого не боюсь…

Я запнулся, потому что комнату заполнила ужасная вонь, перебившая даже запахи плесени и разложения. В углу кто-то скулил.

— Уильям! — взревел Алан. — Я же велел тебе вытаскивать эту паршивку гадить на улицу!

— Я вытаскивал, — Уильям поспешно кинулся в угол. — Но я за ней не успеваю.

Он вытянул из кучи тряпья свою маленькую сестру. По её ногам на босые ступни стекал понос, ребёнок стонал, цепляясь за живот. Брат потащил её на улицу, голова девочки безвольно болталась у него на плече.

Я обернулся к Алану, сгорбившемуся в своём кресле.

— Ребёнок очень болен. У тебя есть какие-нибудь лекарства?

Он устало провёл рукой по лицу.

— Откуда мне знать, что с ней делать? С ней всегда возилась мать. Я не умею заботиться о больных детях.

Алан тяжело поднялся со скамьи, опираясь о стену и нетвёрдо держась на ногах. Он пошарил на полке, нашёл маленький горшок и выскреб в чашу немного чего-то чёрного и липкого. Я схватил его за руку.

— Нет, Алан, тебе нужно сохранять трезвый ум. Что сказала бы на это твоя бедная жена? Твой сын — хороший мальчик, и ему нужна твоя помощь.

Он яростно выдернул руку, чуть не ударив меня по лицу.

— У тебя что, глаз нет? Уильям не мой сын! Пусть д'Акастер сам заботится о своих бастардах. Если уж тебе так хочется лезть не в своё дело, отец, попробуй начать с тех шлюх и ведьм из дома женщин. Как так — у них есть еда, а во всей деревне ничего нет? Почему чума не тронула их скот, и даже потоп их не коснулся? Они нас сглазили, вот почему. Всё это сделали те бабы.

Он шлёпнулся на скамью.

— Что ещё ты хочешь узнать, отец? — Он покачал трясущимся пальцем перед моим носом. — Я слышал, что они спаслись, даже когда на них наслали Оулмэна, и я скажу тебе почему — у них есть та реликвия. Она защищает их и обращает все напасти на нас. Пока у них не отберут реликвию — Улевик в опасности.

Я знал — Алан считал меня никчёмным. Вся деревня смеялась надо мной из-за того, что я не смог заставить кучку женщин подчиниться. Эти женщины заплатят за то, что выставили меня на посмешище, дорого заплатят.

Я крепко сжал в кулаке свой железный крест.

— Клянусь, Алан, я заберу реликвию. Так или иначе я заставлю их отдать её мне.

Январь. День святой прялки

День, когда после Рождественских праздников женщины возвращаются к работе — ткачеству и прядению.

Османна

Сгорбившись на стуле, я снова попыталась запихнуть ложку тёплого пюре в рот Целительницы Марты. Немного пюре стекло по её губам, я собрала его ложкой и снова сунула в рот. Ей стало чуть лучше. Несколько дней назад почти всё, что я пыталась ей дать, вытекало наружу, а теперь либо она стала глотать получше, либо я приспособилась держать ложку правильно. Устав глотать, она откинулась назад. Край покрывала промок там, где её стошнило, и рубашка тоже. Нужно сменить, иначе высохнет и появится неприятный запах.

Она не могла говорить, но наблюдала единственным здоровым глазом, ничего не упуская из вида. Она указывала на какой-нибудь непорядок в лечебнице, а если мы не могли её понять, снова и снова издавала невнятные звуки, а потом, в раздражении, переходила на крик. Она не успокаивалась, пока всё не устраняли — очищена грязная кровать, поправлена сползшая повязка, разожжён огонь в чадящем очаге. Целительница Марта никогда прежде не была такой злой и нетерпеливой. Но раньше она вечно была занята, а теперь могла только наблюдать. Она часто плакала. Иногда по морщинистым щекам на подушку тихо катились слёзы. Иногда она громко рыдала, захлёбываясь и стуча здоровой рукой по деревянному краю кровати, так что появлялись лиловые синяки.

Я растирала её лавандовым маслом, чтобы прояснить разум. Она успокаивалась, но мне кажется, скорее из гордости, чем от масла — ведь даже в таком болезненном состоянии она помнила значение запахов.

Некоторые бегинки, к примеру Кэтрин, отказывались к ней подходить. Кэтрин говорила, что боится расплакаться и расстроить Целительницу Марту. Но я думаю, на самом деле она боялась заболеть сама, как будто Целительница Марта была заразной. Другие приходили, они не могли оставаться в стороне. По вечерам я часто видела, как у её постели сидят бегинки или другие пациенты. В основном после наступления темноты, когда комната освещалась только тусклыми свечами и лицо Целительницы оставалось в тени.

А когда наступал день, она оставалась одна, у кровати лежали только маленькие дары — ленты, сладко пахнущие сухие травы и цветы, краски которых угасли, как призраки лета. Такие подношения кладут к ногам статуи святой. Но что могла Целительница Марта дать бегинкам? А те, прячась в тени, выкладывали ей все свои помыслы. Целительница Марта ничего не говорила, лишь неразборчиво мычала. Но они уходили удовлетворенные, будто получили отпущение. Она, а не Настоятельница Марта, была маткой нашего улья, беспомощной и беззащитной, и мы, рабочие пчелы, с радостью служили ей.

Я поднесла чашку к её губам.

— Попробуй немного выпить, Целительница Марта. Тебе это полезно.

Она пристально смотрела на меня.

— Гар!

— Пожалуйста, Целительница Марта. Ты же сама писала в своём травнике — ландыш, настоянный на вине, восстанавливает речь. Я приготовила точно по твоему рецепту.

Слышит ли она? Если бы знать… Но она также писала, что лекарь должен быть терпелив. «Исцеление требует времени» — гласила запись. Если бы я могла надеяться, что время исцелит её, я была бы рада ждать. Но что, если я прожду недели и месяцы, не давая ей нужного лечения?

Кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулась — позади стояла Хозяйка Марта.

— Ну, как она? — Хозяйка Марта едва заметно кивнула в сторону Целительницы Марты.

— Почему бы вам не спросить её? — сказала я, опускаясь на стул.

Она ободряюще похлопала бессильную руку.

— Поправляешься, Целительница Марта? Хорошо. — Она кричала так, словно больная оглохла. Потом, всё ещё сжимая слабую руку, как кроличью лапку на удачу, Хозяйка Марта обратилась ко мне с тем, зачем на самом деле пришла. — Там, у ворот, женщины. Принесли больных — троих детей и старика. У них лихорадка.

— Больные? — тупо повторила я.

— Та же лихорадка, что мы видели в деревне. Похоже, она распространяется. Куда мы их положим? — Хозяйка Марта нетерпеливо шаркала ногой, как будто просители уже у неё на руках, а она ждёт от меня указаний, куда их положить. Она окинула пронзительным взглядом переполненную лечебницу. — Надеюсь, сюда не принесут больных со всей деревни. Они же помнят, что мы отлучены. Возможно, священник сослужил нам добрую службу, не то все они стояли бы у наших ворот, и Настоятельница Марта потребовала бы кормить всю ораву, не думая, откуда брать еду.

Она покачала головой — такое безрассудство было за гранью её понимания.

— Но всё же надо разобраться с теми, что пришли. Лучше отвести их в приют для странников, в соседний дом. Не стоит пускать сюда, вдруг болезнь заразна.

Я кивнула, благодарная за принятое решение. Ну что я могу для них сделать? Хозяйка Марта сказала — разобраться. Сказала так легко, словно приказывала подоить корову. А что мне известно о лихорадке? Что если она перейдёт и на бегинок? Я уже чувствовала взгляд Целительницы Марты, которая хочет сказать, что так я всех убью.

Я слишком плотно подоткнула одеяло Целительницы Марты, но она не пошевелилась. Я поправила безжизненную руку, небрежно брошенную Хозяйкой Мартой, погладила пальцы, устраивая поудобнее. Рука лежала под неестественным углом. Я поправила снова, получилось не лучше. Я смотрела на неё, пытаясь представить, как должна лежать нормальная рука.

— Идем же, — поторопила Хозяйка Марта. — Они ждут.

Хозяйка Марта шла так быстро, что я едва поспевала за ней, но она всегда ходила, будто у неё восемь ног, а не две, и вроде бы она не особенно спешила. Крепко сжимая мою руку, она подвела меня к открытым воротам бегинажа.

Вход перекрывала тележка — похоже, её владелец решил, что никто не войдёт в ворота раньше него. В тележке, скрючившись на грязном мешке, лежал седой старик. Его борода слиплась от рвоты, на покрасневшем лице выступил пот. Он тяжело дышал с открытым ртом, как собака. Другой, помоложе, сидел с закрытыми глазами на корточках рядом с тележкой и, похоже, дремал — никто не мог пройти мимо тележки, не побеспокоив его.

Привратница Марта, возмущённая тем, что не может закрыть ворота, кудахтала, как старая курица. Я прошла через ворота за ней, протиснулась мимо тележки. Две женщины позади неё жались к стене, пытаясь укрыться от ветра. Обе казались измученными, у одной на коленях лежала плачущая маленькая девочка, вся в испарине. Женщина ритмично похлопывала ребёнка по спине. Похоже, это не успокаивало девочку, но казалось, мать делает это давно и просто не может остановиться.

Мальчик постарше сидел рядом с другой женщиной, положив голову ей на колени. Мать не смогла бы нести его, мальчик был почти с неё ростом. Должно быть, его привезли вместе со стариком на тележке. За ними, скрючившись в бурой вонючей луже жидких испражнений, лежала маленькая девочка.

Привратница Марта оглянулась, потом посмотрела вниз, на одинокого ребёнка.

— С ней был парнишка. Назвался Уильямом, сказал, что её брат. Но, получается, сбежал. Думаю, мы его больше не увидим.