Карен Мейтленд – УБИТЬ СОВУ (страница 31)

Господи, сколько же епископ продержит меня в этой ссылке? Я не годился для работы приходского священника. Ну что я знал о стоимости свиней или о цене каких-нибудь паршивых кур? Я отбыл наказание за грех с Хилари. Разве я ещё не достаточно страдал? И если не удастся сделать так, чтобы епископ снова взял меня в собор, меня забудут и оставят гнить здесь до конца моей несчастной жизни, как случалось с другими.

Я ещё помнил запахи оживлённых улиц Норвича, рынки, пахнущие приправами и рыбой. Я слышал крики торговцев и хозяек, уговаривающих прохожих отведать фруктов в меду и сладкой маринованной селёдки, булочек с корицей и сладостей с ароматом розовой воды. Я чувствовал нежность мускусного масла, которое слуги втирают в распаренные после бани тела. И Хилари. Нежные руки на моих ягодицах. Язык, скользящий по моему бедру до…

— Это всё, что ты собрал, отец? Епископ будет очень разочарован.

Я резко оглянулся. В угасающем сумеречном свете, у двери, прислонившись к стене стоял, скрестив руки, Филипп д'Акастер и с любопытством меня разглядывал.

— У епископа Салмона есть сострадание, — ответил я. — Ты же знаешь, случился неурожай. Люди не могут заплатить десятину с того, что не получили.

Он пожал плечами.

— Кажется, деревенские без проблем заплатили налог Поместью. Мастера Совы отлично им в этом помогают.

Он медленно прошёл по сараю и уселся на край стола, гдядя на меня сверху вниз. Я поспешно захлопнул книгу счетов.

— Мастера Совы могут и тебе помочь собрать десятину, отче. Скажи только слово, и они легко наполнят твой сарай.

— Чтобы собрать десятину, не нужны угрозы и запугивание. Жители деревни в основном добрые и честные люди, заплатят, когда смогут. — Я поднялся со скамьи, крепко сжимая в руках книгу. Нелегко говорить спокойно и уверенно перед ухмылкой Филиппа. — И, насколько я понимаю, Филипп, ты можешь приказать Мастерам Совы, чтобы прекратили угрожать дому женщин. Я знаю, что случилось на Варфоломеевской ярмарке, всей деревне это известно. Я говорил своим прихожанам и скажу тебе: если эти женщины станут противиться святой церкви, я, как избранный Богом священник, просто обязан с этим разобраться. Но до тех пор, пока они не создают проблем и занимаются добрыми делами, мне незачем с ними ссориться.

— Даже если они тащат через всю деревню прокаженного вопреки твоему приказу? — Филипп соскользнул со стола и обошел сарай, ощупывая и заглядывая в полупустые мешки. — И я слышал, сегодня дом женщин принял еще одну гостью прямо у тебя под носом, отшельницу, которую выгнал епископ Салмон. Будем надеяться, это не дойдет до его ушей, отче. Ему может показаться, что твоя власть здорово пошатнулась. — Он вернулся и встал передо мной, широко расставив ноги в своей обычной надменной манере. — Я знаю, ты надеешься на прощение, отче. Хочешь вернуться на свою уютную должность в соборе, и кто может винить тебя за это? В городе удобное жильё, хорошее вино, полно красивых женщин — Мастера Совы могут помочь тебе вернуть всё это. Через несколько месяцев или даже недель ты снова будешь лежать в уютной постели. Конечно, будешь ли ты в постели один — твоё дело. У меня и в мыслях не было подталкивать божьего человека к распутству. — Он щёлкнул пальцем по книге счетов. — Тебе нужно только попросить, отче, и сразу всё закончится. Подумай об этом.

Он подмигнул мне и вышел из сарая.

Настоятельница Марта

Женщины, зевая, разбрелись из часовни по своим кроватям, и я задула свечи. Наконец, когда вся часовня, кроме неугасимой лампады над алтарём, погрузилась в темноту, я закрыла дверь и, уставшая, направилась в свою комнату. Эти драгоценные часы между вечерними и утренними молитвами значили для меня больше, чем просто сон — возможность побыть одной, без болтовни и суеты, целый день наполняющих наш двор. Меня постоянно дёргали за рукав с сотней проблем, и мне весь день хотелось хоть на час о них забыть.

Обычно мне было хорошо среди коленопреклонённых женщин, собравшихся вокруг в слабом мерцании свечей, но этой ночью даже их тихое дыхание отвлекало меня от молитв. С другой стороны двора сквозь ставни комнаты Андреа пробивался тоненький луч света. Она уже десять лет как закрылась от мира, проводя каждое мгновение в единении с Господом. Ей даже не нужно было беспокоиться о том, кто будет ее кормить, и уж тем более — кто накормит самих кормящих.

Моя сестра Элеанор была такой же. Ребенком она понятия не имела, как появляется еда на столе или чистые скатерти в шкафу. Она просто протягивала руку, ожидая, что они там, и так и оказывалось. Я вела отцовский дом, и хорошо вела: счета в порядке, хороший стол для гостей, чистые простыни, и слуги не доставляли ему проблем. При этом он и десяти слов за день мне не говорил, но весь светился, когда муж сестры привозил ее к нам, что случалось не так уж часто. Визиты Элеанор стали еще реже, когда парализованный отец слег. Она говорила, что от вони ее тошнит и молоко в груди киснет. Это опасно для беременных и кормящих, говорила она, а она постоянно находилась в одном из этих состояний.

Я так старалась обеспечить бегинаж всем необходимым и принять всех, от кого отказались люди. Но на каждом повороте встречались препятствия, и порой, да простит меня Господь, мне казалось, что их чинит не дьявол, а сам Бог. Неужели Господь так ревнив, что наказывает нас за то, что мы уделяем больным и несчастным время, которое могли бы провести в молитвах? Трудно в это поверить. Или всё-таки я неправа? Этой ночью я даже не могла найти слов для молитвы.

Я внезапно проснулась, наклонилась вперёд, пытаясь встать. Ноги окоченели и не гнулись. И всё ещё темно. Должно быть, я заснула, стоя на коленях у кровати.

Привратница Марта подхватила меня под локоть и помогла, я с трудом поднялась на ноги.

— Что… в чём дело? — спросила я.

— За дверью ждёт серый монах, тот, что приходил с Андреа, — прошептала она. — Я сказала, чтобы уходил и пришёл после утрени, но он настаивает, хочет говорить с тобой сейчас, Настоятельница Марта. Он не сдвинется с места.

— Я думала, он вернулся домой вместе с матерью Андреа. Что ему могло понадобиться среди ночи?

Привратница Марта, как обычно, пожала плечами. Но она зевала, и мне стало ясно, что на сей раз её это совсем не интересовало — лишь бы монах отошёл от ворот, чтобы она могла вернуться в тёплую постель.

Я завернулась в плащ и вслед за светом от фонаря Привратницы Марты направилась к воротам. Забрав фонарь, я выскользнула наружу, приказав ей запереть за мной калитку. Если за воротами ждала беда, я не хотела впускать её внутрь.

Ночное небо затянули облака. Я держала фонарь прямо перед собой, но видела лишь деревья и тени. Когда одна из теней заговорила, я обернулась с колотящимся сердцем. Лампа высветила только длинный нос под низко надвинутым капюшоном.

— Настоятельница Марта, прости, что беспокою в такой час, но для всех лучше, чтобы никто меня здесь не увидел. Наc никто не услышит?

Я поняла, он подумал о Привратнице Марте. Я прошла немного вперёд по дороге, и посетитель удостоверился, что мы одни, потом нетерпеливо обернулась.

— Чего ты от нас хочешь? — Я еле таскала ноги от усталости и была не в настроении любезничать. — Привез к нам ещё одну больную страдающую душу?

— Нет. Я принёс вот это.

Он протянул маленькую деревянную коробку. В мерцающем свете лампы я увидела распятие, вырезанное на крышке.

— Для Андреа, — сказал монах. — Тело Господа нашего. Семь облаток. Ты должна давать их ей каждый день после исповеди. Это единственная пища, которую она примет.

Я отшатнулась.

— У тебе даже в руках не должно их быть! Где ты это взял?

— Прошу, Настоятельница Марта, не спрашивай. Лучше тебе не знать. Но ты должна взять их, ради Андреа. Ты же знаешь, ваш священник не станет причащать ее каждый день, более того, очень возможно, он вообще ей откажет, как только узнает, что её прогнали из собора святого Андрея и услышит, что про нее говорят. Но ей нужно причастие, иначе она умрёт духом так же, как телом.

— Да ты понимаешь, о чём просишь? — возмутилась я и вдруг поняла, что испуганно оглядываюсь по сторонам, хотя знаю — поблизости никого нет.

— Я не могу давать Андреа тело Господа, и ты тоже не можешь. Разве ты не видишь, брат? Я — женщина. Ты не хуже меня знаешь, что только рукоположенный священник вправе совершать это таинство. Для тебя, монаха, решиться на такое — большой грех, но для меня… Разве ты не знаешь, что наказанием за такое кощунство может стать порка и тюрьма, а то и похуже?

Он всё протягивал мне коробку, как будто я ничего и не говорила.

— Настоятельница Марта, мне известно, что твои сёстры-бегинки в Нидерландах поступали так и прежде, когда священники отказывали им в таинствах. И я прошу, чтобы ты сделала это не от своего имени, а как слуга Господа помогла нуждающейся душе. Как это может быть грехом? Самый младший из слуг может подать дичь гостям на королевском пиру, хотя сам не владеет ни оленем, ни лесом. Разве первые христиане не делили хлеб и вино, подавая друг другу? Ты знаешь, какова любовь Андреа к Господу. Ей не нужно посредничество священника, она выше этого. Её душа постигла в любви священного жениха, он снизошёл к ней, и посредник им не нужен. Ради блага её и своей души, не разделяй Андреа с Господом.