Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 31)

– Там кто-то есть. – Неуклюжими пальцами я застегиваю пуговицы на лифе, оправляю юбки.

– Где?

Мое сердце замирает.

– Это был Прайс. Думаю, это был Прайс. – Я указываю на сплетение колючек и боярышника. – Вон там.

– Там никого нет, – возражает Гарри. – Это просто ветер колышет ветви. Смотри.

Он указывает на ветви – действительно, они склоняются и качаются на ветру, что отбрасывают тени по сторонам.

– В любом случае, они бы изодрали его в клочья.

Он прав. Конечно, прав. Там нет ничего, кроме ветра, это он колышет ветви. Гарри притягивает меня к себе и целует в макушку. Щекой я чувствую, что его сердце колотится словно в лихорадке.

– Ты знал многих женщин? – спрашиваю я.

Его сердцебиение учащается.

– Да, – отвечает он. – Но не таких, как ты.

Его ладонь скользнула в мою. Как она дрожит. Он сжимает мою руку, она все еще дрожит.

– С тобой я чувствую, что, возможно, все же не окончательно проклят.

– Почему ты должен быть проклят?

Он отворачивает лицо, отнимает руку и бросает горький смешок.

Я смотрю на его профиль и жду, но с безупречных губ не слетает ни слова.

– Это все холод. – Я дрожу как бы в подтверждение сказанного. – Он испортил тебе настроение.

– Да. – Он тепло улыбается мне, и я отвожу взгляд. Его глаза наполнены ужасом, отчаянием и страхом, и мне не вынести этого взгляда.

– Это холод, – повторяю я. – Только холод. И не более того.

Глава 19

С тех пор как появился карандаш, мне уже не до сна. Все ночи заполнены Гарри, и дни тоже. Санитарки, что приходят и уходят, лекарства, даже шум из соседней палаты не могут отвлечь меня. Все мои мысли – о нем, только о нем и ни о чем другом.

Приходит четверг. Оттого что свинцовое небо заслоняет солнце, на улице темно, как ночью, но в комнате Диаманта всегда светло и уютно.

Слива оправляет передник и направляется к своему привычному месту.

– Может быть, вы вернетесь через час или около того, – предлагает Диамант, – чтобы отвести Мод обратно?

– Вернуться? – Она застывает с открытым ртом.

– Смотрителю нет нужды оставаться во время сеанса, уверен, вам и без того хватает работы.

Уходя, она бросает тоскливый взгляд на огонь в камине.

– Удалось вспомнить что-то новое? – обращается ко мне Диамант, когда за ней затворяется дверь.

– Да. Да, все по-прежнему. Я работаю в лаборатории, готовлю отвары и так далее.

– А Гарри?

Я вглядываюсь в окно.

– Как и раньше.

Лицу становится жарко.

– Никакой агрессии? Насилия?

– Нет. – Нужно взглянуть ему в глаза, иначе он мне не поверит. – Нет, он нежен. Я думаю, нас видел Прайс, – говорю я, чтобы прервать молчание. – Гарри сказал, что там никого не было, но…

– Ваш инстинкт говорит вам иное?

Я киваю, а вот и он в углу – Прайс, а в моих волосах, в одежде запутались водоросли, и на мне запах Гарри.

О, и в каком я виде! Я опускаю юбки. Слишком поздно. Слишком поздно.

– Мод? – говорит Диамант.

Пальцы путаются в пуговицах лифа, приходится просто стянуть его. Он смотрит, смотрит на меня своими черными глазами.

– Что такое?

Гнилостное дыхание Прайса обжигает лицо.

– И вместе они погрязли в скверне! – восклицает он. – День провозвестников Твоих грядет.[15]

– Мод?

– Ничего. – Я все еще чувствую этот запах, эту вонь, но рядом только Диамант и больше никого. – Абсолютно ничего. – Стараюсь держать руки неподвижно. – Я кое-что вспомнила, вот и все.

Он кивает и хмурится.

– Вы вспомнили Прайса?

Меня пробирает дрожь.

Глаза Диаманта сужаются. Он подходит, чтобы сесть передо мной, надевает кольцо на палец.

Я не хочу возвращаться туда, особенно когда где-то там поджидает Прайс, но прежде чем я успеваю это сказать, искра уже начинает раскачиваться перед глазами влево-вправо, влево-вправо.

Долгий день клонится к вечеру. Я предпочла бы оказаться на болоте с Гарри, а не блуждать по полям в поисках белого навозника или гигантского головача[16], но, по его словам, сегодня они нужны его матери.

Когда я возвращаюсь, в доме царит хаос: мистер Бэнвилл выбегает из малой гостиной, а Имоджен кричит ему вслед:

– Не будь смешон, Эдвард, твое зрение!..

Он оборачивается, мистер Бэнвилл, его лицо искажено.

– Я верил тебе. – Он плачет. – Я поверил тебе, а не собственному сыну.

Имоджен делает шаг к нему, протягивает руку.

Он качает головой, его губы искривлены.

– Ты была предусмотрительна, ты и твои отвратительные слуги. – Теперь его голос спокоен, холоден. – Но недостаточно.

– Эдвард.

– Вы принимали меня за дурака, но вы еще увидите – я не так глуп, как вам кажется.

– Дорогой… – Ее голос дрожит. – Ты переутомился.

– Ты забрала моего сына, – продолжает он, – мою плоть и кровь. Ты забрала его и сделала своим. Что ж, довольно. Я положу этому конец.

Он разворачивается и удаляется, его движения скованны, зажаты.

На этот раз она не идет за ним, а кричит:

– Прайс! Ко мне в комнату.