Карен Коулс – Приют гнева и снов (страница 20)

Хорошо. Сегодня меня ждет забвение.

– Но только сегодня, – добавляет он. – Это воспоминание крайне болезненно, я все понимаю.

О, ему не понять! Это просто невозможно. Никому не понять – кроме того, кто отнял жизнь у любимых.

– И все же, – продолжает он, – я не думаю, что это вызвало вашу болезнь.

Я хватаю ртом воздух.

– Но ведь…

– Нет. – Он грустно улыбается. – Это мучительно, но вы пережили смерть братьев до того, как попали в Эштон-хаус.

– Да.

– И были в добром здравии тогда.

Была? Правда?

– Вы горевали тогда – и сейчас переживаете это горе, но это не болезнь, а цена любви.

Значит, он тоже любил кого-то. Ему знакомы горе и неудача, а может, и вина, как и мне. Возможно, я с самого начала догадывалась, что мы похожи.

Глава 14

Кошмары нарушают мой сон, несмотря на снотворное, раз за разом вырывая меня из забытья.

К утру у меня кружится голова от усталости, которая не уходит в течение нескольких дней. Диамант говорит, что это все из-за горя и со временем оно отступит. Он настаивает на том, что нам нужно выяснить еще многое, но сейчас мне нужен перерыв в сеансах.

– Я опасаюсь вас переутомить, – говорит он. – Нужно время, чтобы восстановиться после такого мучительного сеанса, прежде чем мы двинемся дальше.

Я не вижу его неделями. И каждую ночь мне снится болото, восстающий из воды человек, во сне я вижу, как меня тащат за волосы по земле и как земля проглатывает три гроба один за другим. Это прекращается, только когда я просыпаюсь, дрожа от страха. Кошмары не покидают меня весь день, мне страшно закрывать глаза, мне страшно даже моргать.

Сегодня я иду в галерею. Может, «Большим надеждам» удастся прогнать кошмары хотя бы ненадолго?

Солнечный свет льется в окна, но при этом в воздухе висит странный туман и мешает видеть. Вот бы санитары открыли окна… Судя по всему, они даже не замечают тумана, но держатся парами и сплетничают.

Рыжеволосая истеричка с топотом носится взад-вперед в дальнем конце комнаты.

Солнце отбрасывает тени. В том углу, до которого не достают лучи, стоит мужчина. Из-за тумана трудно разглядеть, но я знаю, что он точно наблюдает за мной и смеется, будто знает что-то мне неизвестное. Я отворачиваю голову, но он, видимо, тоже перемещается, потому что я все еще вижу его. Даже когда я склоняюсь над «Большими надеждами», чтобы различить напечатанный текст, он все еще там. Я слышу его дыхание, его гнилостный запах изо рта.

А вот наконец и пианино. За ним сидит женщина с длинными рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам. В комнате, полной сумасшедших, ее платье выглядит несуразно ярким, безвкусным и пышным. Смотрители, похоже, не замечают этих незнакомцев: притаившегося в тени мужчину, женщину за пианино.

Ее пальцы опускаются на клавиши. Она поет тонким пронзительным голосом:

– Птичка-певунья в золотой клетке…

Я отворачиваюсь и напеваю «Апельсины и лимоны», но заглушить ее голос решительно невозможно.

– Но юность и возраст дружбы не водят… – поет она.

Никто ей не подпевает, хотя наверняка эта песня всем знакома. Я затыкаю уши.

– И красу продала за казну старика… – Высокую ноту ей ни за что не взять.

Да это ведь женщина из того чулана! Я поднимаюсь, чтобы взглянуть ей в лицо. Сейчас я…

Мужчина увидел меня. Он делает шаг вперед, хмурится и трясет головой, грозит мне пальцем, как непослушному ребенку.

Я сажусь и смотрю по сторонам. Где все больные? Все исчезли вместе с санитарами. Должно быть, я пропустила обеденный колокол и они ушли, оставив меня здесь с этими двумя. С рыжеволосой женщиной и этим мужчиной. Что ж, оставаться с этими субъектами наедине я совершенно не намерена.

Мне надо в свою комнату – там все точно будет в порядке, там все привычно и безопасно, они не посмеют последовать за мной. Я встаю. Фальшивая нота дребезжит в воздухе. Они поворачивают головы, следя за тем, как я иду к двери, берусь за ручку и тяну, тяну.

Сильные руки ложатся на мое запястье.

Я вскрикиваю.

– Так это ж только я, Мэри.

Слива. Слива вернулась за мной. Нет, все вернулись – больные, санитары, всё снова на своих местах.

– Я пропустила ужин, – говорю я.

Она качает головой:

– Колокол еще не звонил. Посиди тихонько, и он зазвонит с минуты на минуту.

Я оглядываюсь. Мужчина исчез, женщина тоже. За пианино никого нет. Может быть, это санитары их отпугнули. Здесь только обычные пациенты и истеричка с рыжими волосами. Это я все перепутала, приняла ее за кого-то другого в тумане.

Вернувшись в комнату, я рисую мужчину из галереи. Его помятую одежду, волосы. Не хватает только лица – и вот оно возникает перед моими глазами. Это Прайс, он чистит лошадь в конюшне. Я пытаюсь ухватиться за реальность и не соскользнуть в прошлое, но уже слишком поздно.

Он прерывает свое занятие и смотрит на меня, смотрит, как я пересекаю двор. Ноги будто деревенеют, мне становится неловко под его взглядом. Неудивительно, что местные предпочитают держаться подальше от этого дома.

Стоит сухой день, хотя лужи никуда не делись и в них по-прежнему отражаются белые облака. Я иду мимо церкви, мимо могил с истлевающими останками и неупокоенными душами и направляюсь к роще. На дворе апрель, всего три месяца прошло со дня моего прибытия, и все-таки моя прежняя жизнь кажется уже такой далекой, будто она принадлежит кому-то другому, кому-то более удачливому, любимому и счастливому в теплом и солнечном мире, которого больше нет.

Грачи то падают камнем вниз, то взмывают ввысь, устраиваются в сплетении ветвей и снова взлетают в вихре черных крыльев, перьев и пронзительных криков. Тропинка грязная и узкая, по краям ее обрамляют колючие заросли боярышника, за которые цепляется моя одежда. Роща меньше, чем казалось со стороны дороги, но внезапно все превращается в промозглую, заболоченную местность – канавы и бугры, оплетенные зарослями под скрючившимся боярышником и ивами, и плющ, плющ повсюду, будто старается отрезать это место от остального мира.

Здесь темно, уединенно, как в соборе, где принято говорить шепотом. Даже птицы смолкли. Воздух пахнет смертью, стоячей водой, опавшими листьями и гниющим деревом.

Пара воронов каркает, вычерчивает круги в небе, не спуская с меня черных глаз. Журчит вода, вьется ручеек.

Значит, не такая уж здесь стоячая вода. Я следую за его течением, держась вблизи деревьев и уворачиваясь от цепких колючек, которые то и дело стараются меня остановить. Апрель выдался холодным, поэтому цветов пока немного, но скоро они распустятся. Где-то здесь должен быть алтей аптечный, он прячется, зарывшись в мягкую черную землю, ожидая своего часа, и, возможно, другие лечебные травы. Они появятся, когда будут готовы, выберутся из своих зимних могил к свету.

Становится холоднее. Как же долго я шла? Слишком долго. Надо возвращаться, но… Ох, земля такая влажная и скользкая. Ветер заставил лужи подернуться рябью, а отразившиеся в них деревья и вовсе разбил на мелкие осколки. Что это за темная магия? Надвигаются сумерки. День промелькнул, а я и не заметила. Птицы поют свои прощальные песни, а в зловещих фиолетовых тучах глухо рокочет гром. Воды на болоте стало еще больше. Это трясина. И ни одного сухого участка не видно.

Спотыкаясь, я бреду к деревьям, волосы растрепались и прилипли к лицу, а вокруг уже шлепают тяжелые капли дождя. Земля проседает под ногами, и мои ботинки – о, мои бедные ботинки – они все в грязи, а в шнурках запутались водоросли. Каждый клочок земли, который на первый взгляд кажется мне сушей, оборачивается болотом, стоит на него наступить. Вода такая холодная и доходит мне до икр, а до деревьев все еще так далеко.

Впереди раздается незнакомый шум. Я поднимаю глаза и перевожу дыхание. Он прислонился спиной к дереву. Гарри, тот человек с ножом, только на этот раз оружие у него нет. Он стоит скрестив руки на груди и выглядит так, будто здесь, среди деревьев, ему самое место, а сам он такой же дикий, как это болото.

– Здесь небезопасно, – произносит он с усмешкой. – Глупо было приходить сюда.

– Я вполне способна позаботиться о себе, благодарю.

– Так значит, ты решила прогуляться здесь в самый разлив реки. – Он кивает, поджав губы. – Понятно.

Реки? Опускается ночь, и я едва вижу, куда забрела.

– Это пойма. В полнолуние… – Он обводит рукой затопленное болото.

Он даже не пытается помочь мне, хотя помощь от него я бы и не приняла. Я ступаю на сухую землю. Он преграждает мне путь.

– Прошу прощения, – говорю я, ожидая, что он подвинется.

Он делает крохотный шаг в сторону, так что мне приходится слегка прижаться к нему, чтобы пройти.

Я не бегу, а иду в промокшей, забрызганной грязью одежде и мокрых туфлях, меня сопровождает его негромкий сдавленный смех, и я чувствую, как горит мое лицо, несмотря на холод. Я должна пройти через кухню.

Прайс и его жена уже наполовину покончили с ужином. Они разглядывают мои туфли, грязные юбки, не переставая жевать в унисон. Может, они ничего не скажут. Может…

– Болото тебя почти сцапало, значит, – говорит Прайс.

Не стану оборачиваться.

– Будьте начеку, милочка, – говорит он. – Там немало безбожных язычников сгинуло.

– Да я вас умоляю! – Я бегу по коридору в ярости от того, что доставила им удовольствие своим видом, и все же горло сжимается от радости.

Он проследил за мной. Он проследил за мной. Я должна бояться, но страха у меня нет. Напротив, я хочу вернуться туда, прижаться к нему. Как же я хочу вернуться туда.