Карел Ванек – Приключения бравого солдата Швейка в русском плену (страница 68)

Солдаты, стоявшие в толпе, засмеялись. Поп покраснел.

— Да что отхожее, за женские юбки руками в кольцах хватаются!

Снова раздался хохот. Поп, покрасневший, как индюк, хотел было отойти, но солдаты преградили ему дорогу.

— Батюшка, кольца австрийцу отдай назад или заплати, человек даром работать не может. Ну, давай, давай!

— Австриец не человек, он наш враг, — сердито сказал поп. — Кто дал ему право торговать кольцами? Вот в Россию пришёл хлеб жрать, пришёл Россию объедать! Да ещё кольца делает и христову веру позорит.

После этих слов среди мужиков и баб раздались сочувствующие попу голоса. Но солдаты настаивали на своём:

— Не твоё дело. Мы его в плен взяли, а какое ты имеешь право отнимать его вещи? Он человек военный, он наш, он под нашим законом.

— Дайте попу по морде, чего он человека мучит, — раздался сзади чей-то негодующий голос, придавший солдатам больше смелости.

Они начали толкать попа назад к Швейку:

— Верни кольца или плати, а то…

И двадцать рук потрясли кулаками.

Поп полез в карман, но вместо связки алюминиевых колец вынул «Биржевые ведомости», весьма распространённую русскую газету. Он раскрыл её и, показывая Швейку рисунки, сладко спросил:

— Это кто, знаешь?

— Это наш умерший император, — спокойно ответил Швейк.

— Да, да, да, — так же сладенько, как и в первый раз, произнёс поп. — Это ваш покойный царь, он умер. Почему ты за него в церкви не молишься, а кольцами торгуешь? Почему ты траур по нем не носишь?

Все кругом затихло. Дело становилось интересным. Поп, уверившись в своей победе, показывал дальше:

— А этого знаешь?

— Знаю. Это наш наследник Карл, — без колебания сказал Швейк. — Он мне прикалывал медаль и при этом поколол всю кожу.

— Медаль тебе дал за то, что ты в нас стрелял, — многозначительно произнёс поп, подмигивая солдатам. — А за кого ты теперь — за Франца Иосифа или за Карла?

— Я за Карла, — просто ответил Швейк, — каждый солдат должен идти за своим императором.

И поп, заметив, что бабы и мужики уже пытаются наброситься на Швейка, показал солдатам газету:

— Вот вам, ребята! Он за кайзера Карла, который обещает вести войну до победы над нами. Вот тут в газетах так стоит.

Кто-то сзади уже ударил Швейка. Поп намеревался протолкаться сквозь толпу и оставить Швейка одного в каше, которую он заварил. В это время Швейк сказал:

— Эй, батюшка, а не наврал ли ты? В газетах-то написано что-то другое, а я человек неграмотный.

— Я вам говорил, чтобы вы дали попу по морде, — снова раздался голос солдата, уже возле попа. — Ты зачем на неграмотного с газетой прёшь? Вот, товарищи, австриец, бедняга, неграмотный, а поп на него лезет, как собака. Прёт на неграмотного с поповской хитростью. Давай назад кольца, а то!..

И шляпа на голове попа загремела, — это ладонь ударила его сверху.

— Народ русский, православный, человека убивают, сволочь! Помогите, помогите! — заорал поп, в то время как на него обрушилось около десяти кулаков, а сзади его колотили ногами.

Базар заволновался. Люди, не зная, в чем дело, принялись колотить друг друга. Бабы повалили Швейка наземь, осыпая его бранью, в то время как солдаты в свою очередь атаковывали баб и разгоняли их.

Прибежавшие городовые были беспомощны, толпа их также толкала со всех сторон, и только воинским частям, призванным из казарм, удалось разогнать дравшихся, арестовав непосредственно виновника скандала.

В то время как избитого попа с исцарапанным и побитым лицом усаживали на извозчика, не замедлившего вытащить из поповского кармана выглядывавшие кольца, бравого солдата Швейка конвойные отвели в барак и представили его в канцелярию поручику Воробцову.

Поручик, по образованию инженер, работавший раньше на одной из варшавских фабрик, случайно Швейком очень заинтересовался. Он заставил его рассказать подробно, как все было, что говорил поп и как относились к этому солдаты, что они говорили, прежде чем начали его бить, и что Швейк думает о том, почему именно били попа, а не его?

— А почему, ты думаешь, не били тебя?

— Не могу знать, — отвечал Швейк фразой, которую он слышал от русских солдат. — Я думаю, что они такие, что хотят вместе с нами посидеть в карцере. Они не любят вообще никакого начальства и знают, что, кто оказывается у власти над ними, любит таскать их за ноги. Осмелюсь доложить, что у нас кудлатых тоже не любят.

Поручик потом долго сидел возле стола, смотря на бумагу и жестикулируя, словно с кем-то разговаривал. Потом встал и говорит:

— Если овладеть этой силой, то мы можем совершить чудеса.

Он посмотрел на Швейка весёлым, искренним взглядом и сказал по-немецки:

— Можешь идти. А все-таки хорошо тебя поцарапали бабы!

Он снова принялся о чем-то рассуждать, и казалось, что он даже не замечает Швейка, и, только когда тот щёлкнул каблуками, отдавая честь, он снова улыбнулся:

— Можешь идти!

На лестнице Швейк остановился. Поручик в канцелярии насвистывал марсельезу.

Когда Швейк пришёл в барак, на вопрос Горжина, где его так разукрасили, он ответил:

— Произошло недоразумение между мною и одним попом, который решил показать на мне свою интеллигентность. Он хотел украсть у меня мои кольца, говорит, что нельзя продавать кольца с крестами, а я ему сказал, что я неграмотный. Ну, бабы меня и поцарапали. Зато попу хорошо наложили солдаты. Да, на свете много всяких недоразумений и непонятных случаев. Только объясняют их по-разному.

Раз на рудники пришёл главный инженер, — продолжал он, дуя на расцарапанные руки, — с каким-то императорским советником при суде и провожает его по руднику. Вот подводит он его к конюшне и говорит советнику: «Будьте любезны войти, я покажу вам умное животное». А там стояла лошадь, иноходец, а рядом с иноходцем стояла белая кобыла. «А ну-ка, бросьте кобыле на пол сена!» Конюх бросил охапку сена, и кобыла начала есть его. Но иноходец левой ногой начал сгребать сено в свою сторону до тех пор, пока не сгрёб его все, и принялся есть сам. «Да, у этого животного действительно весьма развиты умственные способности», — говорит на это императорский советник. А инженер хвалится: «Да, этот иноходец очень умное существо». Услышав эти слова, конюх Франта Фоусек не мог удержаться и сказал: «Да, эта лошадь умная, но мы её считаем не умной, а большим вором. И вообще я в первый раз слышу, чтобы воров называли умными существами. Я думаю, господин советник, что если бы я у вас вытащил часы, то вы бы назвали меня не умным, а негодяем, послали бы за жандармом и сказали бы ему: „Арестуйте этого грабителя!“»

Да, люди по-разному понимают слова, — продолжал Швейк свои рассуждения. — У меня была вот одна квартирная хозяйка, так она, когда ругалась со своей дочерью, всегда называла её: «Ты — симфония из филармонии». А дочь была благороднейшей девушкой — приходила домой всегда под утро, — так она отвечала матери: «Порядочная девушка должна стыдиться, что у неё мать такая драперия». А раз со мной был такой случай в девяносто первом: стою я у ворот казармы, и вот приходит одна матушка, должно быть, из провинции, и просит меня вызвать из казармы её сына Новака. А я и говорю: «Трудно это будет, мать; Новаков у нас тут, как собак, в одной только нашей роте их семнадцать человек». А она даже и не знала, в какой роте её сын, и все повторяет: «Вацлав Новак, блондин, на меня похож». Тогда я ей говорю: «Ну, пойду поищу». Тут она вспомнила, что у него какой-то большой чин и что все ему подчиняются. А какой чин, она не знала. Я ей начинаю перечислять: фельдмаршал, генерал-лейтенант, генерал-майор, гейтман, обер-лейтенант, капитан, — а она все качает головой и говорит: «Нет, нет!» Тогда я продолжал перечислять дальше: прапорщик, унтер-офицер, капрал, а она все качает головой и шепчет так печально: «Да где там! Нет, нет». И я уже в отчаянии говорю: «Барабанщик, горнист», — а она как крикнет радостно: «Да, да, горнист! Он писал нам, что он горнист!» — И Швейк облегчённо вздохнул: — Если бы человек знал, что его ждёт в жизни и чего ему не избежать!

Швейк участвует в революции

Я беру на себя смелость утверждать, что писатели, произведения которых помещались в школьных хрестоматиях, на которых мы и наше поколение воспитывались, были совершенными глупцами. В жизни все происходит иначе, чем написано в книгах, авторами которых часто бывают члены академий, которыми гордится отечество.

В хрестоматии, по которой, например, учились мы в городской школе, был рассказ: «Как от „ничего“ умер осел».

Этот рассказ написал осел ещё больший, чем тот, о котором там упоминалось, а автором её был один из выдающихся педагогов; в этом рассказе речь шла об осле, хозяин которого, купец, вёз на нем товар на ярмарку. По дороге купец находил много вещей, которые в том или ином отношении могли быть ему полезны; он собирал их и, накладывая на осла, говорил: «Это ничего, мой осел этой тяжести не почувствует». В конце концов сто таких «ничего» подействовали на осла так, что он свалился и издох.

По-видимому, автор этой очаровательной сказочки или никогда не видел осла, или полагал, что все ученики его будут податными инспекторами, облагающими население податями, и сами сделают из неё ободряющий вывод, или же хотел дать совет тем, кому в жизни суждено нести бремя налогов — исполнять безропотно свою повинность до тех пор, пока не упадёшь и не сдохнешь. Тенденция в обоих случаях весьма благородная, а мораль, вытекающая из неё, достойна того, чтобы её запомнить.