Карел Ванек – Приключения бравого солдата Швейка в русском плену (страница 49)
— Слушаю, ваше превосходительство! — звучно ответил капитан.
Если бы генерал затем понаблюдал за ним, он бы увидел, как его адъютант, идя к складам, потирает руки. Он уже производил расчёт: всего пленных приехало тысяча шестьсот человек, шестьсот из них останутся в Витебске, а остальные поедут рыть окопы. Им он ничего не даст; тысяча пар сапог, две тысячи пар белья останутся у пего на складе, для того чтобы замести его воровство. Он сейчас же приказал написать приказ о выдаче ему со склада тысячи шестисот пар белья и пр. для раздачи пленным.
Пленные были размещены на другом конце города, в деревянных бараках, сейчас же за еврейским кварталом. К старым, находившимся здесь уже год пленным прибыли новые. «Старики» окружили приехавших сибиряков, расспрашивая их, откуда они приехали и что слышали по дороге нового. А затем уже стали расспрашивать, откуда кто и в каком полку кто служил.
— Из девяносто первого тут никого нет среди вас? — спрашивал Швейк, — ведь вы, ребята, знаете, что это был железный полк! Из него никто не попал в плен. Вот только я.
— Девяносто первый русские забрали целиком без единого выстрела, — ответил один из старых пленных. — Тут их, голубчик, как собак! Забрали их вместе с офицерами, наш доктор тоже из них.
— У вас тут свой доктор? — спросил Швейк, — Черт возьми, надо посмотреть на него! Где он, покажите-ка мне его.
— Он, собственно, не настоящий доктор, но тут, в России, он сходит за доктора. Ты ведь знаешь, что тут можно себя выдавать за кого хочешь. Ну, пойдём, я тебя к нему доведу. Он работает в больнице и принимает целый день.
Он потащил Швейка к бараку, на котором красовался красный крест. Внутри барака стояли сбитые из досок кровати, на них лежали больные, а между койками ходил человек в белом халате, задерживавшийся возле больных, измерявший им температуру и отдававший распоряжения санитарам.
— У него сейчас обход больных, нам нужно обождать, а то разозлится, — зашептал новый друг Швейку, а тот, прислушиваясь к басистому голосу доктора, кричавшему: «Аспирин, натриум бикарбоникум, олеум терпентини, тинктура иоди!» — напрягал память, силясь вспомнить, где он уже слышал этот голос.
Доктор дошёл до конца, повернулся, и Швейк смог рассмотреть его лицо. Доктор тоже обратил внимание на двух пленных, очевидно, ожидающих его помощи, и быстро направился к ним.
— Вам что угодно? — спросил он Швейка.
— У меня болит горло, — ответил Швейк без колебания. — Говорить не могу, петь не могу, есть не могу!
— Откройте рот! — скомандовал доктор, внимательно смотря на Швейка и доставая из кармана халата деревянную лопаточку. — Откройте рот больше, скажите «а», «а-а-а».
— А-а-а-а! — заорал Швейк и, когда доктор посмотрел его горло и вынул лопаточку изо рта, быстро спросил: — Господин доктор, не разрешите ли, я вам прочту всю азбуку, может быть, вы по всему алфавиту определите лучше?
— Не надо, — сказал доктор, — это у вас фарингитис гранулоза. Алоис, дайте ему натриум гиперманганатум. Вы получите, — продолжал он, пытливо смотря на Швейка, — чёрные зёрнышки особой бактерицидной соли. Насыпьте её с кончика ножа в стакан тёплой воды и этой водой три раза будете полоскать. Не пить и не глотать! Эта соль очень ядовита. А через три дня придите сюда.
Доктор кончил свои учёные, пересыпанные латынью пояснения и снова с любопытством посмотрел на пациента, что-то припоминая. Потом покачал головой и спросил:
— Вы приехали из Омска? Из какого полка?
— Я думаю, господин Ванек, что мне никакие полоскания не помогут, — с горечью сказал Швейк, — у меня, кажется, воспаление пивных трубок. Я знал в нашем девяносто первом полку одного фельдфебеля, некоего Ванека из Кралуп, он был аптекарем, и точь-в-точь, как вы, господин доктор!
— Ну, так я и знал, что это Швейк, — сказал быстро доктор, оглядываясь на пациентов, лежавших на койках. — Ну да, конечно, это вы. Кто ещё тут с вами?
— Позволю себе сказать, господин фельдфебель, что со мною также вольноопределяющийся Марек, — объяснил Швейк, а Ванек, нахмурив лоб, зашептал:
— Не называйте меня фельдфебелем, не говорите никому, что я был аптекарем. Здесь я доктор. Марек убежал к русским возле Дубна, меня забрали на другой день вместе с батальоном и с гейтманом Лукашем.
— Так господин обер-лейтенант Лукаш тоже здесь? — радостно воскликнул Швейк.
— Господин гетман Лукаш тоже здесь! — подтвердил Ванек, снимая халат, и Швейк хорошо заметил, что он был одет в форму врача.
Доктор поймал его удивлённый взгляд и небрежно проронил:
— Я пойду с вами к вольноопределяющемуся, мне надо из вашего эшелона составлять роты для работы на складах. Идите туда, там можно поворовать. Я скажу Мареку, чтобы он объявил себя медиком. Тут нужен будет второй доктор, меня одного недостаточно. Да кроме того, тут много частной практики, — разъяснил он, выходя за двери. — К тому же Марек знает по-латыни, я его научу специальным выражениям, и никто не догадается, что он не доктор. Ну, пойдём скорей к нему.
Через некоторое время они сидели в углу барака в стороне от других, на коленях у Марека лежал блокнот, и он записывал все те выражения, которые диктовал Ванек:
— Опухоли мазать йодом, скипидаром, глицерином. Скипидар, масло и нашатырь образуют вместе мазь линиментум волатили. Все болезни, которые ты не сможешь определить, называются инфлуэнцией. Нормальная температура до тридцати семи градусов, высшая — сорок два, после чего пациент умирает. Ревматизм лечат маслом, масло также действует и при запоре. Расстройство желудка по-русски называется понос, по-латыни энтеритис. При расстройстве даётся висмут. В венерических болезнях немного разбираешься? — спросил он его, — Может быть, тебя что-нибудь спросит местный доктор, ну да он дурак. Я тебе дам «Руководство воинского фельдшера», и необходимых знаний тебе будет достаточно. Приходи ко мне вечером. У меня есть водка, разведённый спирт.
Через двадцать четыре часа после своего прибытия они были одеты в старую, оставленную русскими солдатами форму, рубашки и брюки, в которых была масса вшей и гнид; они уже знали, что принадлежат к 208-й рабочей роте; у каждого на спине красовался этот номер, а под ним ещё личный номер каждого. У Марека в кармане лежало удостоверение о том, что он является младшим доктором в больнице военнопленных и имеет право свободного передвижения в районе Витебска. Горжин успел уже узнать, что в еврейском квартале есть одна улица, где в одной лавочке пленные продают краденые вещи и тут же могут их пропить. Ознакомившись с положением, пискун делился своими планами:
— Когда ты будешь доктором, то признаешь меня больным, и я буду шить. В городе колоссальное количество проституток, которыми пользуются русские офицеры, я уже их обежал и буду для них кое-что шить. Одна из них обещала меня устроить у адъютанта, да не думаю, чтобы он платил хорошо.
А вечером при свете свечки Марек старался вызубрить по книге «Руководство воинского фельдшера» советы, как оказывать первую помощь и как лечить людей, причём он проявил опасение относительно своего права с такими знаниями решать вопросы о жизни и здоровье людей. Швейк старался его ободрить:
— Я вот тоже пойду грузить сахар, а сам его никогда не грузил. В медицине многое общеизвестно, много вреда ты там принести не можешь, а тот, кто захочет умереть, умрёт и без медицинской помощи.
Однако это мало утешало Марека. Всю ночь даже и во сне он охал и ахал. Ему снилось, будто настаёт день последнего суда, по небу летают ангелы в униформе и трубят тревогу. Вот земля открывается, из гробов встают скелеты и собираются огромными толпами перед божьим престолом, и Бог говорит Мареку: «Эти вот, направо, умерли естественной смертью, рядом стоят убитые на фабриках во время работы; вон те умерли во время операций, а вон те, которых больше всего, — погибли во время войны. Да, а вот об этих что-то я ничего не знаю. Эй, вы, кто вас послал на этот свет?» — вскричал Бог. И Марек увидел, как из толпы выделился чудовищный скелет и голосом Швейка сказал: «Вольноопределяющийся девяносто первого полка Марек».
После этих слов все скелеты подняли свои руки и, щёлкая зубами, стали приближаться к Мареку. Марек протянул руки, чтобы защититься, закричал, и в этот момент над ним раздался приятный голос Швейка:
— Но-но, не опрокинь мне чай. Ну, так мы уже идём на работу. Выпей, пока он горячий; посмотри-ка, как ты вспотел!
На дворе складов их ожидал генерал Гавриил Михайлович Чередников со своим штабом фельдфебелей, распоряжавшихся работами, и снова обратился к ним с речью. Он говорил, что от усердия пленных, от их совести и заботливости зависит победа русской армии, чем они должны гордиться; тот, кто бы отверг эту честь помогать русской армии, во-первых, прежде всего получит по двадцати пяти горячих, во-вторых, будет расстрелян, и, в-третьих, что даже и для пленного солдата позорно, — будет повешен.
Под страшным впечатлением этой угрозы пленные вошли в склады, где хранилось богатство русской армии.
Красть и не бояться
Я думаю, что всеобщее нарушение правила о неприкосновенности военного имущества объясняется тем, что люди на войне видели, как это имущество уничтожается, не принося никому ни пользы, ни удовольствия. Все, что солдаты брали в руки, все предназначалось к уничтожению, при котором люди вдобавок ещё мучились и страдали. Отсюда появилось стремление уничтожать это богатство, извлекая при этом максимум личного удовольствия. Все знали, что государство относится к этому товару-материалу безразлично, что оно стремится к его уничтожению, поэтому было абсолютно безразлично, изорвёт ли солдат свои сапоги на позиции, или сожжёт их на костре в тылу; будет ли сахар брошен куда-нибудь в реку, или его польют керосином и зажгут, или кто-либо возьмёт его себе, продаст, напьётся, поспит с женщиной и таким образом испытает маленькое удовольствие.