Карел Чапек – Война с саламандрами (страница 75)
Главные свойства нового элемента оказались следующие: он не был радиоактивным, не был проводником, не пропускал х-лучи и имел весьма небольшой удельный вес; не соединялся ни с одним другим элементом, зато вступал в бурную реакцию с органическими веществами, разрушая их в большей или меньшей мере. Консистенции вязкой, почти салоподобной.
Исследования продолжались (причем выяснилось множество интересного), и даже медицинские факультеты затребовали для себя этот новый элемент. Д-р Дуайен (Париж) и Кох исследовали его воздействие на туберкулезную палочку — впрочем, без успеха. Ассистент д-ра Дуайена, молодой д-р Ж. Бернар, ставя опыты по излечению рака, сделал многообещающее открытие: возбудитель рака, не восприимчивый ни к каким токсинам, тотчас погибал в новом элементе. Практически раковые опухоли, смазанные свантарренином (или бюстин-идеалом) загнивали, образуя глубокие язвы, которые затем затягивались здоровой тканью. Это возвещало конец раковой болезни.
Открытие д-ра Бернара тотчас проверили на медицинских факультетах; в отчетах об этих опытах сообщалось о полном выздоровлении 98 % больных. Но тут оказалось, что малые дозы, разосланные из Брюсселя, почти везде пришли к концу. Брюссельскую медицинскую комиссию засыпали просьбами о новых поставках; председатель вспомнил, что он велел закопать 77 баночек; бросились их откапывать, но не нашли ничего. Окрестные жители припомнили, что в то время там стоял цыганский табор, — верно, цыгане выкопали это снадобье и увезли с собой. Выследили табор; оказалось, что он, переправившись через Рейн, прокочевал через Германию, Баварию, Чехию в Венгрию и далее в Румынию. Установив местонахождение табора, к нему послали жандармов. Но цыгане обратились в бегство и, преследуемые жандармами, перешли границы России на побережье Черного моря; отсюда они кинулись на север, на Украину и в Белоруссию, скрываясь по лесам. Население тех мест, убежденное, что раз за цыганами гонятся жандармы, значит они преступники, много раз нападало на табор и перебило добрую его половину; однако в этих боях было побито и много местных жителей. В конце концов цыгане обратились на запад, но на границе Австрии, у Подволочки, были остановлены жандармами; цыгане бросились бежать, жандармы открыли огонь, убили еще четырех мужчин, остальных задержали. «Остальных» оказалось всего трое: двое мужчин и маленькая девочка. Когда было установлено, что это и есть тот самый, столь усердно разыскиваемый табор, всех троих отправили в Брюссель. Там они сознались, что выкопали те 77 баночек и содержимое съели. Цыган подвергли медицинскому обследованию и констатировали, что они здоровы, что элемент бюстин-идеал не оказал на них вредного воздействия. Но тем самым лопнула надежда на получение новых запасов бюстин-идеала. Стали, конечно, разыскивать Люси Перинк, но безрезультатно.
Так прошло два года. Наконец в Париже обнаружили Люси Перинк вместе с ее писарем. Обоих арестовали и увезли в Брюссель. После долгих допросов они сознались, что сало для «Бюстин-Идеала» они похитили со складов Ж. Вербана в Медоне, и показали под присягой, что ничего к нему не подмешивали, кроме лимонного сока и духов. Тогда сделали обыск на складе Анонимного акционерного о-ва армейских поставок — бывшем складе фирмы «Ж. Вербан и К°». От сала не осталось и следа, ибо за четыре прошедших года все 1800 бочек были поставлены армии и съедены солдатами. Поиски по гарнизонам тоже не дали результатов: драгоценное сало исчезло. В торговых книгах покойного Ж. Вербана отыскали запись о закупке 1800 бочек американского сала через агента в Сент-Луисе. Однако всякий след этого агента давно простыл. Равным образом невозможно было установить, где это сало производилось; вероятно, фирма давно обанкротилась, а владельцы и рабочие разбрелись по свету.
Подвергли химическому анализу американскую капусту, американскую чечевицу и прочее находящееся на складах Анонимного о-ва в Медоне, но никакого нового элемента в них не обнаружили.
Разумеется, после этого на рынке еще несколько раз появлялось сало с заманчивым эпитетом «американское»; но специальные исследования показали, что всякий раз то было чистое, порою даже свежее свиное сало, то есть всего-навсего ничего не стоящая подделка, мошенничество, американское жульничество.
В замке
— Ре, Мери, ре, — машинально повторяет Ольга.
Девочка нехотя разыгрывает на рояле легонький этюд, который они долбят уже две недели, но дело идет все хуже и хуже. Ольгу даже во сне преследует этот несносный детский мотивчик.
— Ре, Мери, слушайте же! До, ре, соль, ре, — терпеливо напевает Ольга слабым голоском и наигрывает на рояле. — Будьте повнимательней: до, ре, соль, ре... Нет, Мери, ре, ре! Почему вы все время берете ми?
Мери не знает, почему она фальшивит, она помнит только одно: надо играть. В глазах у нее ненависть, она бьет ногой по стулу и вот-вот убежит к «папа́». Пока что девочка упорно берет «ми» вместо «ре». Ольга, перестав следить за игрой, устало глядит в окно. В парке светит солнце, громадные деревья раскачиваются под горячим ветром; однако и в парке нет свободы, как нет ее в ржаном поле за парком. Ах, когда же конец уроку? И опять «ми», «ми», «ми»!
— Ре, Мери, ре! — в отчаянии повторяет Ольга и вдруг взрывается: — Вы никогда не научитесь играть!
Девочка выпрямляется и окидывает гувернантку высокомерным взглядом:
— Почему вы не скажете этого при папа́, мадемуазель?
Ольга закусывает губу.
— Играйте же! — восклицает она с ненужной резкостью, ловит враждебный взгляд девочки и начинает нервно считать вслух:
— Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре... Плохо! Раз, два, три, четыре...
Дверь гостиной чуть приоткрылась. Это, конечно, старый граф — стоит и подслушивает. Ольга понижает голос.
— Раз, два, три, четыре. До, ре, соль, ре. Вот теперь правильно... — (Положим, неправильно, но ведь под дверью стоит старый граф!) Раз, два, три, четыре. Теперь хорошо. Ведь не так уж это трудно, не правда ли? Раз, два...
Дверь распахнулась, хромой граф вошел, постукивая тростью.
— Кхм, Mary, wie gehts? Hast du schön gespielt![51] А, мадемуазель?
— О да, ваше сиятельство, — поспешно подтвердила Ольга, вставая из-за рояля.
— Mary, du hast Talent![52] — воскликнул хромой старик и вдруг — это было почти отталкивающее зрелище — тяжело опустился на колени, так что заскрипел пол, и с каким-то умиленным завыванием принялся осыпать поцелуями свое чадо.
— Mary, du hast Talent, — бормотал он, громко чмокая девочку в шею. — Du bist so gescheit, Mary, so gescheit! Sag’mal was soll dir dein Papa schenken?[53]
— Danke, nichts[54], — ответила Мери, слегка ежась под отцовскими поцелуями. — Ich möchte nur...[55]
— Was, was möchtest du?[56] — восторженно залепетал граф.
— Ich möchte nur nit so viel Stunden haben[57], — проронила Мери.
— Ха-ха-ха, ну, natürlich![58] — рассмеялся растроганный отец. — Nein, wie gescheit bist du![59] He правда ли, мадемуазель?
— Да, — тихо сказала Ольга.
— Wie gescheit![60] — повторил старик и хотел встать.
Ольга поспешила помочь ему.
— Не надо! — резко крикнул граф и, стоя на четвереньках, попытался подняться сам.
Ольга отвернулась. В этот момент пять пальцев конвульсивно стиснули ее руку; уцепившись за Ольгу и опираясь на нее всем телом, старый граф поднялся. Ольга чуть не упала под тяжестью этого громоздкого, страшного, параличного тела. Это было свыше ее сил. Мери засмеялась.
Граф выпрямился, нацепил пенсне и посмотрел на Ольгу с таким видом, словно видел ее впервые.
— Мисс Ольга?
— Please?[61] — отозвалась девушка.
— Miss Olga, you speak too much during the lessons: you confound the child with your eternal admonishing. You will make me the pleasure to be a little kinder[62].
— Yes, sir[63], — прошептала Ольга, зардевшись до корней волос.
Мери поняла, что папа́ отчитывает гувернантку, и сделала безразличное лицо, будто разговор шел не о ней.
— Итак, всего хорошего, мадемуазель, — закончил граф.
Ольга поклонилась и направилась к выходу, но, поддавшись жажде мщения, обернулась и, сверкнув глазами, заметила:
— Когда учительница уходит, надо попрощаться, Мери!
— Ja, mein Kind, das kannst du[64], — благосклонно подтвердил граф.
Мери ухмыльнулась и сделала стремительный книксен.
Выйдя за дверь, Ольга схватилась за голову. «О боже, я не выдержу, не выдержу этого! Вот уже пять месяцев нет ни дня, ни часу, чтобы они не мучили меня...»
«Нет, тебя никто не мучит, — твердила она, прижимая руки к вискам и прохаживаясь в прохладном холле. — Ты для них чужой, нанятый человек, никто и не думает о тебе. Все они такие, нигде человек так не одинок, как на службе у чужих людей. А Мери злая девчонка, — внезапно пришло Ольге в голову, — ненавидит меня. Ей нравится меня мучить, и она умеет это делать. Освальд озорник, а Мери злючка... Графиня высокомерна и унижает меня, а Мери — злючка... И это девочка, которую я должна была бы любить! Ребенок, с которым я провожу целые дни! О господи, сколько же лет мне здесь еще жить?»
Две горничные хихикали в коридоре. Завидев Ольгу, они притихли и поздоровались с ней, глядя куда-то в сторону. Ольге стало завидно, что они смеются, ей захотелось свысока приказать им что-нибудь, но она не знала что. «Жить бы в людской вместе с этими девушками, — подумала гувернантка. — Они там хохочут до полуночи, болтают, возятся... С ними лакей Франц; то одна взвизгнет, то другая... как это противно!» Ольга с омерзением вспомнила вчерашний случай: в пустой «гостевой» комнате, рядом со своей спальней, она случайно застала Франца с кухонной девчонкой. Ей вспомнилась его глупая ухмылка, когда он застегивался... Ольге хотелось в ярости ударить лакея своим маленьким кулачком...