Карел Чапек – Библиотека мировой литературы для детей, том 49 (страница 107)
Я подумал: «А ведь, кроме меня, дома ни души», но сразу вспомнил, что где-то рядом Куми-Ори. Подошел к папиной комнате и посмотрел в замочную скважину. Ничего не видно и не слышно. Тогда я открыл дверь и осмотрелся. Повсюду заглянул, даже в шкаф, и под кровать, и в корзину для бумаг, — Огурцаря нигде не было. Значит, Огурцарь не выполняет условий соглашения между мамой и папой и за милую душу шастает по дому, когда папы нет.
Я весь дом перевернул, разыскивая Огурцаря. Мало-помалу во мне росла надежда на то, что куми-орские подданные захватили короля и вздернули его. Через кухонное окно я вылез обратно в сад. Оглянулся по сторонам — куми-орского короля нет как нет.
У калитки стояли Мартина с Алексом. Было похоже, что между ними кошка пробежала. Это меня здорово удивило. Обычно они ходят рука об руку, и Алекс, как овечка, взирает через свои окуляры на Мартину, а Мартина, как овечка, взирает из-под своей бахромы на Алекса, при этом они нежно воркуют. Но сегодня они не ворковали, а громко препирались. И глядели отнюдь не овечками — тиграми.
До меня донесся голос Алекса:
— Если ты позволяешь им обращаться с тобой, как с грудным младенцем, значит, так тебе и надо, что они обращаются с тобой, как с грудным младенцем! — И еще: — Не давай запрещать себе самые безобидные вещи!
Мартина:
— Легко тебе говорить, когда отец сделал вам ручкой. С мамой и я договорилась бы! — И еще: — Можешь тогда Анни Вестерманн прихватить, кретин лохматый! Ей все позволено!
Разумеется, они еще очень многое высказали друг другу, но я четко уловил только это. Снова лезть в дом через кухонное окно было лень. Я хотел взять ключи у Мартины. Едва я шагнул к калитке, как вдруг вижу: под кустом сирени, совсем рядом с калиткой, что-то красновато поблескивает. Драгоценные камушки в короне Огурцаря!
Огурцарь затаился под кустом и подслушивал, как Алекс с Мартиной выясняли отношения. Он был настолько поглощен подслушиванием, что меня вовсе не заметил.
«Ну, подлая тыква-мыква, погоди!» — пронеслось в моей голове. Сначала я хотел звездануть ему камнем по кумполу. Но не был уверен, выдержит ли огуречная черепушка. Королевские мощи под сиреневым кусточком никак не входили в мои планы. У меня под ногами, в траве, змеился садовый шланг. Я поднял его, прокрался к Куми-Ори и включил воду. Сначала сбил струей с Огурцаря корону, а потом стал окатывать его с головы до ног. То ли напор воды был чересчур сильным, то ли Куми-Ори оказался хиловат, но струя намертво припечатала Куми-Ори к забору. Он висел, как пришпиленный, и орал не своим голосом:
— Гусьпади Гоглимон, помажите меня! Ваша ламчишка меня угаражать!
Я невольно улыбнулся и подумал: «Долго же тебе звать придется. Он сидит небось в своем автострахе и считает!»
Я пустил воду на всю железку. Тут калитка распахнулась, и Мартина, злая-презлая, ринулась на меня с криком:
— Ты что, рехнулся, юный придурок!
Она была мокрая как мышь. Волосы растрепались и налипли на лицо, платье и все остальное — хоть выжимай. Бергер Алекс просунул голову в калитку. С него могла натечь хорошая лужа. Вода жирными струями лилась с длинных косм. Серый свитер растянулся и стал черным — вот как он вымок. Алекс проорал:
— Тебе с твоим чокнутым братцем лечиться надо, курица мокрая!
И ушел.
— Извини, пожалуйста, — сказал я Мартине, продолжая поливать Огурцаря, — если я вас немного обрызгал, но я должен вправить мозги его огуречному величеству и расквитаться с ним за все!
Мартина увидела Огурцаря, пришпиленного к забору. Она посоветовала остановиться, не то я отправлю его на тот свет. Я завернул кран. Но без особой охоты. Огурцарь шмякнулся на землю, стряхнул с себя воду, как собака после купания. А потом кэ-эк даст деру.
Мартина подбежала к кусту сирени, схватила корону и запустила ее вслед улепетывающему монарху.
Я крикнул:
— Держи свою драгоценную корону! Крути педали, пока не дали! Хиляй на полусогнутых!
Мартина проблеяла «бэ-э-эа» и показала язык.
Куми-Ори поймал на лету корону, напялил ее на свой черепок и юркнул за угол дома.
— В жизни такого удовольствия не получал, — сказал я Мартине, сладко потягиваясь.
Мартина все еще крутилась около сирени.
— Вольфи, глянь-ка сюда, — позвала она.
Я поглядел. Под сиреневым кустом что-то краснело: автомобильчик-подвеска от моих ключей. А рядом лежала связка.
— Ты что, посеял их здесь? — спросила Мартина.
Я покачал головой:
— Не имею привычки прятаться под кустами и подслушивать. А посему ключей под кустами не теряю.
Мы посмотрели друг на друга. Мартина скрипнула зубами: — Лучше бы папа вместо Огурцаря завел дюжину гадюк! Я сунул ключи в карман, заметив, что она права.
После этого Мартина переоделась, и мы разогрели тушеную капусту. Капуста получилась бы просто объедение, если б Мартине не взбрело в голову приготовить ее по-индонезийски. Она брала с полочки, где у мамы хранились специи, все, что попадалось под руку, и швыряла в капусту. Капуста от этого не стала лучше. Она стала странноватой. Даже не берусь в точности описать, какой именно.
Ну, к примеру, поджарка из свинины — это вкусно, и пирожки с абрикосами — вкусно. И картофельные оладьи тоже. Чечевичная похлебка — это невкусно. Шпинат — невкусно, и рубец — тоже невкусно. Про тушеную капусту нельзя было сказать, вкусная она или невкусная. По вкусу она вообще не напоминала что-либо, имеющее к еде хотя бы отдаленное отношение. Но я ее все-таки съел. Очень уж хотелось сделать Мартине приятное.
Сама Мартина к тушеной капусте даже не притронулась, не из-за вкуса, а потому, что чувствовала себя несчастной. Она рассказала, что у них с Бергером Алексом все кончено. После того как он заявил, что такой кадр не может представлять для него интереса: и вечером-то у нее ни минуты свободной, и даже в субботу никуда с ней не выберешься. А ему нужна спутница для пикников и летних ночных карнавалов. А еще он со своим другом и палаткой думает летом отправиться в Югославию, и Мартина должна решить, едет она или нет. Если нет, то он возьмет с собой Анни Вестерманн.
Мартина говорила об этом, а у самой из глаз слезы капали, и она их все время вытирала. Я буквально остолбенел: мне всегда казалось, что у Мартины во всем полный порядок. Ведь она в классе первая ученица. Вот уж не представлял, что у нее тоже есть проблемы.
Мартина пообещала подтянуть меня по математике и найти средство против хаслингеровской немилости.
Я бы тоже с огромной радостью придумал какую-нибудь штуку для Мартины или пообещал ей что-нибудь приятное. Как минимум — утешил бы. Но я не знал, как надо утешать. Ник — совсем другое дело. Ему дают конфетку и говорят: «Ники, хныки, две клубники, в лес удрали к землянике…»
Так как слов утешения я не знал, то начал ругаться.
— Тупица, — сказал я. — Бестолочь безмозглая, чурбан неотесанный.
— Это ты обо мне? — всхлипнула Мартина.
— Нет, что ты! — успокоил я. — О Бергере Алексе, очкастом баране и всех остальных недоумках, тупых, как табуретки!
— Да, — сказала Мартина, — и об Огурцаре, этой то ли луковице, то ли репке, об этой подлой брюкве, об этом гусе лапчатом!
— Амеба пучеглазая! — сказал я.
— Хунта подпольная! — сказала Мартина.
Ох и отвели мы душу! Все известные нам ругательства перебрали. И даже новые изобрели. Они хоть и не блистали остроумием, зато были крепкими. А это главное.
Настроение поднялось. Даже посмеяться захотелось. Мы нафантазировали, как снесем Огурцаря обратно в подвал или сдадим в полицию и скажем: «С наилучшими пожеланиями от нашего папочки!» Или заспиртуем Огурцаря в кабинете естествознания.
— А еще мы решили, что превратим жизнь Бергера Алекса в ад и доведем его до самоубийства. И что Хаслингер скоро заболеет и проболеет до самой пенсии. И что мы все выскажем папе, и что папа станет совсем-совсем другим. Однако мы прекрасно понимали: это лишь пустые мечты.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ ИЛИ № 8
В последующие дни дома ничего особенного не произошло. Да что в том хорошего! Наоборот, настроение у всех было подавленное. Даже Ник им проникся. Он болтал раза в два меньше обычного. От маминой жизнерадостности не осталось и следа. Обед — лучший показатель. Свиную поджарку она подала с лапшой, а пудинг из манки получился комковатый. Дед часами читал газеты или сидел в кегельбане. Папа либо торчал в автострахе, либо запирался у себя в комнате. А мама просто помешалась на уборке. Она чистила, полировала и пылесосила как заведенная. От носа к подбородку, огибая уголки рта, пролегли морщины — это потому, что она постоянно хмурилась.
Сплошной кошмар! Еще кошмарнее, что я чувствовал себя в доме, как вор во время кражи. Мартина ощущала нечто подобное. Открывая дверь, мы злобно озирались: кто тут? Раздавался треск — мы вздрагивали. В голове стучало: это Огурцарь шпионит!
Когда мы решали уравнения и по ходу дела обсуждали что-нибудь постороннее, то перешептывались, чтобы нас не подслушал Огурцарь — или папа. Особого различия мы уже не делали.
Мама, должно быть, воспринимала все, как и мы. Однажды ночью я проснулся и почувствовал, что сосет под ложечкой. Пошел в кухню. Адски хотелось чего-нибудь пожевать. Свет в кухне я не включил: в холодильнике все равно горит лампочка. Я как раз пытался выловить огурец из банки. Неожиданно дверь распахивается, и мама резким голосом кричит: