Кара Хантер – Вся ярость (страница 48)
Sylvia_Meredith_245
Как это ужасно – молодая жизнь трагически оборвалась, не успев даже начаться. Сердцем своим с родными несчастной
Shani_benet_151
Моя дочь учится в той же школе, что и Саша, – весь ее класс просто сражен наповал. Все ее любили, она была такой талантливой. Ее даже на лето пригласили поработать в «Вог». Желающих были сотни, но выбрали ее
Amber_Saffron_Rose
Наверное, будет поминальная служба, да?
Johnjoe_84_Wantage
Мать показывали в новостях. Но где чертов папаша, вот что я хотел бы знать. Он как-то в этом замешан. Подождите – и сами все увидите
Shani_benet_151
Ну как вы можете говорить такое? Вы не задумываетесь, что ее родным и близким досталось и без вашего брюзжания – что, если они сейчас читают это, вы об этом не думали? Вы даже НЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ СЕБЕ, что это такое, так что лучше заткнитесь по-хорошему!
Johnjoe_84_Wantage
Только из того, что вам не нравятся мои слова, еще не следует, что это неправда. Сами увидите, прав я или нет
Свернув на Уиндермер-авеню, Эверетт и Сомер тотчас же понимают, что опоздали. Журналисты уже окружают дом в три ряда: на дверь нацелены телекамеры, ждущие полицию, родственников, службу доставки – все равно кого, лишь бы Фиона Блейк появилась на пороге. Другие охотятся за всем, что может принадлежать Саше – велосипед, стоящий под навесом, наклейка на окне в спальне. Внутри никаких признаков жизни: вверху и внизу окна зашторены, однако на улице перед полицейскими все равно толпится народ, а жители соседних домов прильнули к окнам верхних этажей, стараясь получше разглядеть происходящее.
– Проклятые стервятники! – бросает Сомер, заглушив двигатель. – Неужели они не понимают, что делают только хуже?
– Им наплевать, – говорит Эв, уставившись в окно. – С какой стати такт должен стоять на пути громкой сенсации?
Корреспондент «Скай» говорит в прямом эфире, отточенным движением в четверть оборота указывая на дом.
– Управление полиции долины Темзы еще не выступило с заявлением, однако крепнут слухи о том, что тело пятнадцатилетней Саши действительно было обнаружено меньше чем в двух милях от этого дома, в котором она жила вместе со своей матерью Фионой Блейк, сорока трех лет…
Эв оглядывается на Сомер, крепко стиснувшую рулевое колесо.
– Послушай, Эрика, понимаю, что мне легко так говорить, но попробуй не принимать все близко к сердцу. С подобными делами – если относиться к ним как к личной трагедии, долго не протянешь. Но Фионе нужно не это. Ей нужно, чтобы мы нашли этого подонка. Только и всего. Нашли его, заперли и постарались изо всех сил потерять ключ от двери.
– Знаю, – кивает Сомер. – Извини. Я не хотела…
– Ничего страшного. Можешь не извиняться. По крайней мере, передо мной. – Она отстегивает ремень и берется за ручку двери. – Так. А теперь пришло время высказать этому отродью то, что я о нем думаю!
– Адам, выбора у меня нет. И ты должен это понимать.
Я молча киваю. Хотя какая-то частица меня отказывается это понять. Разгневанная частица, занявшая глухую оборону, не желающая воспринимать происходящее всерьез.
– И что вы предлагаете, сэр?
Харрисон прищуривается. Несомненно, от него не укрылся мой тон, и ему это не нравится. Но мне все равно, если в моем голосе звучит ярость, то только потому, что я разъярен.
– Я попросил пресс-секретаря подготовить заявление с подтверждением того, что мы неофициально поднимаем дело Придорожного Насильника. Поскольку считаем, что в свете последних событий благоразумно снова изучить все доказательства, чтобы укрепить веру общественности в полицию. И если выяснится, что требуется официальное обращение в Комиссию по пересмотру уголовных дел…
– О, ради всего святого!..
– Ну же, Адам, ты не хуже меня знаешь, что в таких делах лучше действовать на опережение. «Твиттер» только и говорит об этом.
– Неужели вы всерьез думаете, что Гэвин Пэрри невиновен? И что все эти преступления совершил кто-то другой – о ком не ведали ни слухом ни духом, – и вот теперь он снова принялся за свое, по прошествии стольких лет…
– Адам, важно не то, что думаю
–
Харрисон принимается нервно перекладывать вещи на своем столе. Старательно избегая смотреть мне в лицо.
– Такая позиция не поможет. Совершенно разумно, если главный констебль[57] попросит нас показать, что мы рассматриваем все альтернативные версии этого преступления.
Если б я не был так взбешен, то рассмеялся бы вслух. Больше того, я настолько взбешен, что готов рассмеяться, несмотря ни на что. Несмотря на то, что в этом случае я оказался бы в глубоком дерьме.
Наступает тишина. Гневная тишина, искрящаяся электрическими разрядами.
Харрисон снова откидывается назад.
– А пока что я, разумеется, должен передать дело кому-то другому.
– Кому-то
– Адам, ты больше не можешь его вести. Налицо явное столкновение интересов, уж это ты должен видеть?
– Кому? Кому вы передадите дело?
– Рут Галлахер, из отдела особо опасных преступлений. Она возьмет на себя дело Эпплфорд – Блейк и будет поддерживать связь с тем, кому главный констебль поручит изучить дело Пэрри.
Могло быть и хуже. Если честно, могло быть гораздо хуже. С Галлахер я встречался только на официальных мероприятиях, но наслышан о ней. Пытливая, не терпит компромиссов, знает свое дело. И честная. Она прямо выложит то, что думает.
– И еще я, разумеется, поставлю в известность адвокатов Пэрри.
Я молчу. Я не могу поручиться, что не скажу что-нибудь нецензурное, но в любом случае телефонный звонок спасает меня от самого себя.
Харрисон хватает трубку.
– Я же говорил, чтобы меня не беспокоили… – рявкает он. Затем умолкает, бросает взгляд на меня, отворачивается в сторону. – Передайте ей, что в настоящий момент мы не можем сделать никакого заявления, но в самое ближайшее время подготовим его.
Он кладет трубку и угрюмо смотрит на меня.
– Это была Джослин Нейсмит.
Дождь и не собирается прекращаться, однако в морге скидок на погоду не делают. Здесь, как обычно, чересчур яркий свет, тихо гудят люминесцентные лампы, и этот шум является фоном для приглушенных голосов и стука металла по металлу. В прозекторской присутствуют два эксперта-криминалиста и сотрудник отдела вещественных улик, но из следовательского отдела пришел один Гислингхэм. Он сказал, что сейчас его очередь, все остальные заняты и незачем толпиться в одном месте (что правда), однако главная причина в том, что Гис хочет оградить женщин от этого жуткого зрелища. Да, он понимает, что, если бы он высказал это вслух, его заклеймили бы закостенелым женоненавистником, однако с его точки зрения это лишь «забота о ближнем».
– Так, сержант, значит, только вы один? – окликает из противоположного конца помещения Колин Бодди. Ассистент стоит у него за спиной и завязывает фартук.
– У нас много дел.
Бодди понимающе косится на него.
– Как бы там ни было… Что ж, принимаемся за работу, док?
В комнате царит тишина.
С тех самых пор, как у Сомер иссякли слова.
Фиона Блейк ничего не спросила, ничего не сказала. Она не в истерике, не обезумела. Просто сидит, в этой холодной комнате с занавешенными окнами, и по ее лицу текут слезы, которые она даже не трудится вытирать. Сомер еще никогда не приходилось видеть, чтобы эту страшную новость воспринимали так молчаливо, так неподвижно. И ей еще никогда не приходилось видеть столько боли.
Они сидят в сгущающихся сумерках; снаружи доносится размеренный стук дождя по мостовой и тихий гул журналистов, а на кухне Эверетт старается успокоить безутешно всхлипывающую подругу Саши.
– Фамилия мне незнакома – кто она такая?
Я сижу в машине и говорю по телефону. Я промок насквозь, пробежав всего пятьдесят ярдов по стоянке, но мне требовалось поговорить с Алекс, и стремление к уединению превысило желание остаться сухим.