Каннингем Майкл – День (страница 4)

Образ Дэна не находит места и в коллективном соглашении о мужской привлекательности: с годами он стал приземистым, слегка попышнел и обмяк – скорее раб своих привязанностей, чем боец, не гладиаторская арена у него на уме, а сбережения и систематизация; этот человек уже делает первые шаги по направлению к смерти, что требует, если хотите знать мнение Робби, гораздо больше мужества, чем упрямая вера в действенность достаточных физических нагрузок и косметических средств, позволяющих и в восемьдесят выглядеть на тридцать восемь.

На Дэне серые треники и старинная футболка с эмблемой “Рамоунз”. Кружок неприкрытого черепа проглядывает на платиновой макушке: перекись водорода – последний атрибут прошлой жизни, с которым Дэн не желает прощаться. И как упрекнуть его в стремлении сохранить хоть след былой юношеской прелести? Кто в двадцать выглядел как серафим с полотен Боттичелли, тому потом трудно оправиться.

Но, невзирая на прическу, Дэн теперь человек ответственный и твердо верен своим привязанностям. С шутливой стойкостью принимая разочарования, он вытравил из себя ярость, а заодно и надежды на будущее, которое якобы еще впереди. Ловким, метким ударом он разбивает яйцо. И говорит:

– С добрым утром, Робби.

Голос Дэна понизился на пол-октавы, теперь уже необратимо, – сказались годы курения и выступлений в мутном сумраке ночных клубов.

– Привет, Дэнни, – отвечает Робби, боднув Дэна в мясистое плечо.

– Как дела?

– Да ничего. Терпимо. Наконец-то пятница, а?

Замечание немного бестактное, не правда ли? Это Робби выходные сулят освобождение, для Дэна же означают, что дети весь день будут дома, а Изабель засядет за ноутбук (у них больше трети сотрудников уволилось, и она теперь работает семь дней в неделю).

Робби задается вопросом, стал ли он ввиду надвигающегося отъезда чаще позволять себе (или просто стал лучше отслеживать) вечные свои мелкие нападки на Дэна. Добропорядочного Дэна, горячо любимого Дэна, Дэна, сделавшегося, без сомнения, фигурой патетической.

– У Изабель все нормально? – спрашивает он.

– Ага. Просто хочет побыть в тишине.

– Я новую песню написал. Полночи не спал из-за нее, – говорит Дэн.

– Дети еще у себя?

– Ага. Вайолет одевается. А Натан… без понятия, чем он там занят.

– Пойду потороплю их. Говорил ведь, что утро у меня свободное?

– Наверное. Но напомни.

– В школу приедут брать пробы на асбест.

– Думал, его давно удалили.

– Вполне возможно. Но неизвестно наверняка. Нет подтверждений, что проверка была. Архив хранился в картонных коробках в подвале, а подвал затопило во время урагана “Сэнди”.

– В общем, утро у тебя свободное.

– Пойду пригоню детей.

– Люблю тебя, дружище.

– И я тебя.

Лет эдак двадцать назад Дэн с Изабель никак не могли решить, жениться им или нет (она сомневалась), и тогда Дэн повез Робби – тому было семнадцать – смотреть на самый большой в мире моток бечевки, понадеявшись, что Изабель станет сговорчивей, если привлечь ее младшего брата на свою сторону. В дни особой тоски по прошлому то автопутешествие кажется Робби самым счастливым событием в жизни. Двадцатилетний Дэн рулит своим подержанным (и не единожды) “бьюиком” – русые кудри золотятся, мускулы поигрывают на руках, – распевая вместе с магнитолой Sweet Thing Джеффа Бакли, а вокруг простираются фермерские угодья Пенсильвании и Огайо. Этот Дэн казался Робби воплощением красоты во всех смыслах. С тех пор Робби с Дэном рассказывают, как, доехав до самого Канзаса, обнаружили там лишь второй по величине моток бечевки в мире (самый большой был в Миннесоте), а затем оказалось, что добродушная лысеющая смотрительница, дежурившая в тот день, не способна разъяснить подробнее надпись на табличке, утверждавшую, что этот моток бечевки хоть и не самый большой, зато единственный, к которому можно подойти поближе и понюхать его. Когда Дэн осведомился, чего ради его нюхать, женщина лишь печально улыбнулась. И вместо ответа изложила суть разнообразной полемики, имеющей отношение к делу, в том числе о преимуществах бечевки из сизаля перед синтетической, и наоборот, а также о том, следует ли относить определение “самый большой” к размерам или к весу.

Тут и сказочке конец. Не обнаружив сувенирной лавки, огорченные Дэн и Робби отправились восвояси, однако в Рединге, штат Пенсильвания, “бьюик” сломался, и им пришлось ночевать в одряхлевшем мотеле, пока какой-то сомнительный автомеханик собирал развалившийся двигатель, неохотно допуская, что после этого хотя бы до дому, они, пожалуй, дотянут.

Будь Робби так же волен измыслить прошлое, как измышляет Вульфа, история имела бы продолжение. Поглазев на моток бечевки, они с Дэном поехали бы дальше, не обратно на восток, а на запад, прямо в Калифорнию, и где-нибудь в самом сердце Колорадо Дэн вдруг понял бы, что влюблен совсем не в Изабель, а в ее брата, паренька, которого так глубоко опечалило отсутствие футболок и магнитиков с изображением мотка бечевки и который без конца крутил Sweet Thing и подпевал Джеффу Бакли, ни разу слова не сказал насчет не самых приличных привычек Дэна (даже щелканья пальцами), не ревновал, не раздражался, любил Дэна таким как есть, точно таким, и не рекомендовал ему исправиться, и не указывал, как именно исправляться. Робби с Дэном поселились бы на Венис-Бич и жили там по сей день. На свою годовщину всегда бы приезжали в Канзас – вновь взглянуть на второй в мире по величине моток бечевки. А в Миннесоту – взглянуть на первый по величине – ни за что не поехали бы.

Изабель воображает, как просидит на этих ступенях долгие годы. Героиня европейского кино: Женщина На Лестнице. Пригвожденная к месту собственным эгоизмом и заурядностью, осознающая, что должна бы быть больше довольна жизнью, но почему-то ею недовольная, если не считать кое-каких незначительных эпизодов, выпадающих из общего ряда. Она увидела сову там, где, объективно говоря, никак не могла увидеть, догадалась, что совы, скорей всего, символизируют несчастье – клекот и когти, налетающие вдруг с безмятежного, казалось бы, ночного неба, – и не может теперь двинуться ни вверх, ни вниз по лестнице. Так и сидит тут.

Сидит и сидит, безразличная к мольбам и увещеваниям. Дети подрастают, приучаясь постепенно проходить мимо нее по пути из дома и домой с поспешным “доброе утро, мам” или “спокойной ночи, мам”. Потом вырастают совсем, и вся ее семья переезжает отсюда, уступая место другому семейству, а она все сидит. Новым жильцам сообщают, конечно, что квартира продается так дешево, поскольку им придется мириться с присутствием Женщины На Лестнице. Они и мирятся, обходят ее, в основном деликатно, их дети только иной раз вопят ей прямо в ухо “эй!”, но и детям скоро надоедает – реакции-то никакой. И постепенно она становится невидимкой. Ее то заденут нечаянно, то ненароком стукнут по голове сумкой с продуктами – первоначальные извинения, однако, остаются незамеченными, как и хулиганство детей, и наконец доходит до того, что на нее обращают внимание уже только при гостях, говоря вполголоса: “Уж простите, но она шла в комплекте с квартирой, а квартиру мы взяли почти за бесценок – в общем, ничего не поделаешь”.

Комната Натана и Вайолет – все та же детская, взыскательно обустроенная Изабель в пору, когда она собиралась стать идеальной матерью: Натан был еще только закорючкой с палец размером у нее в животе, а Вайолет пребывала там, где пребывают пока не зачатые. На стенах все те же обои с изображениями надписанных планет и созвездий: Марс, Венера Сатурн, Андромеда, Лебедь, Плеяды (теснящиеся, увы, у самого выключателя). В свое время, поморщившись от цирковых зверей и леденцовых полосок, Изабель предпочла всяким глупостям космическую тематику, и теперь, когда Вайолет уже исполнилось пять, а Натану десять, легче делать вид, что им еще вполне по возрасту жить вместе в детской, раз уж тут Большая Медведица с Орионом, а не леденцы и клоуны. Скоро Натан займет второй этаж вместо Робби. Может, хоть он починит в конце концов протекающий световой люк.

Робби стоит в дверях детской, пока еще не замеченный.

Вайолет вертится перед зеркалом, никак собой не налюбуется. Натан сидит на кровати, уже одетый по форме: в тесные джинсы и серую толстовку. Оригинальность его нервирует, в любых проявлениях.

– Привет, чудовища! – окликает их Робби.

Оба, взвизгнув (Натан, уж Робби-то знает, тут же жалеет, что не удержался), бросаются к нему. Вайолет обнимает его за бедра щуплыми ручонками, Натан выставляет кулак для приветствия.

– Привет-привет-привет! – говорит Вайолет.

– Доброе утро, моя лапушка.

Одной рукой Робби гладит ее по голове, другой отбивает Натану кулачок.

– Здорово, чувак! – говорит Натан.

– Здорово, детка, – отвечает Робби. – Обнимемся, что ли?

Натан подается вперед – обнять Робби, в результате попадает Вайолет локтем по голове, а та в результате верещит от боли раз в десять громче необходимого.

– Да ладно тебе, – говорит Натан.

– Ты ударил меня по голове!

– Да просто задел. Ты что, истеричка?

– Проси прощения.

– Не за что мне просить прощения.

– Ты меня ударил!

– Ну вызывай 911.

– Прекращайте, а? – взывает по пояс втянутый в детскую перепалку Робби.

Но они не прекращают. Не могут. Ими движет извечный гнев сыновей и дочерей человеческих – ошеломляющий гнев в чистом виде.