Канира – Первый Выбор (страница 34)

— И ты потеряла веру, — сказал я тихо.

— Хуже. Я возненавидела Бога. — В её глазах появился дикий блеск. — Я встала посреди больничной часовни и прокляла Его. Кричала, что Он жестокий тиран, который играет человеческими жизнями ради собственного развлечения. Говорила, что лучше быть в Аду с честными грешниками, чем в Раю с лицемерным божеством.

Адская земля вокруг её лица задрожала, откликаясь на интенсивность её эмоций.

— И тогда… тогда появился он, — прошептала она.

— Кто?

— Человек в красном костюме. Очень красивый, очень обаятельный. Сказал, что его зовут Луис, и что он понимает мою боль. Что он тоже когда-то служил несправедливому господину и знает, каково это — разочароваться в том, во что верил всю жизнь.

Я сосредоточился, позволяя сознанию войти в состояние Всезнание. События, прошлое, действия. Вот девочка умирает. Вот Адель кричит. И вот он. Азазель. Конечно же, это был он. Мой падший брат всегда появлялся именно в такие моменты — когда души балансировали на краю между верой и отчаянием.

— Он предложил тебе сделку, — сказал я, и это не был вопрос.

— Не сразу. Сначала просто разговаривал со мной. Был таким понимающим, таким сочувствующим. Говорил правильные слова в правильные моменты. И постепенно убедил меня, что я имею право на месть.

— Месть? За что?

— За Эмму. За всех тех детей, которые умирают, не получив помощи от равнодушного Бога. Луис сказал, что есть способ наказать Творца за Его безразличие — нужно просто показать Ему, что люди способны быть лучше своего создателя.

Я закрыл глаза, представляя, как искусно мой брат плёл свои сети. Обращение к благородным побуждениям, превращение любви к людям в ненависть к Богу, использование горя как топлива для гнева.

— И какую цену он назвал за эту возможность?

— Мою душу, — ответила Адель без колебаний. — Но это показалось мне справедливой платой. Если моя погибель поможет хотя бы одному ребёнку избежать мучений, которые выпали на долю Эммы, то я была готова заплатить её.

— О, Адель… — вздохнул я, понимая всю трагичность ситуации. — Ты понимаешь теперь, что он тебя обманул? Что твоя смерть не спасла ни одного ребёнка? Что ты просто стала ещё одной жертвой его манипуляций?

Новые слёзы потекли по её щекам.

— Да, — прошептала она. — Да, я поняла это слишком поздно. Когда оказалась здесь и увидела, что представляет собой его "справедливость". Здесь нет благородной мести, нет справедливого наказания. Здесь только боль ради боли.

— Но почему ты согласилась на сделку? — настаивал я. — После нашего разговора, после того как ты почувствовала свет… Неужели ты не помнила о нём?

— Помнила, — ответила она. — Но Луис сказал, что тот свет был иллюзией. Что ты был послан, чтобы успокоить меня, дать мне ложную надежду, а потом наблюдать, как я снова сломаюсь. Он сказал, что это типично для Бога — дразнить людей призраком счастья, а потом отнимать его.

Мастерский ход. Азазель использовал мою помощь против меня самого, превратив акт милосердия в доказательство жестокости. И Адель, в состоянии горя и отчаяния, поверила ему.

— Он солгал тебе, — сказал я твёрдо. — Тот свет был настоящим. Твоё желание помочь детям было искренним. А то, что случилось с Эммой… — я помедлил, подбирая слова. — Смерть — это часть жизни, Адель. Даже самая искренняя молитва не может отменить естественный порядок вещей. Но это не означает, что Бог не слышит нас или не любит нас.

— Тогда где же Он был, когда Эмма умирала? — спросила она с горечью. — Где был, когда я молила Его о помощи?

— Он был там же, где и ты, — ответил я мягко. — В её последние минуты Эмма не была одна. Она была в объятиях человека, который любил её всем сердцем. Разве это не ответ на молитву? Не твою молитву о её спасении, а её молитву о том, чтобы не умереть в одиночестве?

Адель смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел, как в её сознании борются понимание и отчаяние.

— Бог не всегда даёт нам то, о чём мы просим, — продолжал я. — Но Он всегда даёт нам то, что нам нужно. Иногда это исцеление, иногда — сила вынести боль. А иногда — просто любящие руки в последние мгновения жизни.

— Но тогда получается, что я предала её память, — прошептала Адель. — Вместо того чтобы продолжить помогать другим детям в её честь, я выбрала месть и самоуничтожение.

— Да, — сказал я честно. — Но это не конец твоей истории, Адель. Даже здесь, даже в Аду, у тебя есть выбор. Ты можешь продолжать винить себя и страдать, или… — я наклонился ближе к её лицу, — ты можешь раскаяться. По-настоящему раскаяться, не из страха наказания, а из понимания того, что выбрала неправильный путь.

— Но разве это что-то изменит? — спросила она слабым голосом. — Разве сделка с… с дьяволом может быть отменена?

— Азазель — мой брат, — сказал я, и это признание заставило её глаза расшириться от удивления. — И он, как и все мы, подчиняется определённым правилам. Да, он может заключать сделки с людскими душами. Но только с теми, кто делает это по собственной воле, полностью понимая последствия.

— Но я же понимала…

— Нет, — перебил я. — Ты понимала только то, что он хотел тебе показать. Он использовал твоё горе, твою боль, твою любовь к Эмме против тебя. Он не дал тебе времени подумать, не объяснил истинной цены твоего выбора. А главное — он солгал о природе самой сделки.

Я поднялся на ноги, и свет начал исходить от моего тела — не тот жаркий, беспощадный огонь, которым я сражался со стражами Ада, а тёплое, мягкое сияние, подобное рассветному солнцу.

— Адель Моррисон, — произнёс я торжественно, и мой голос отозвался эхом по всему восьмому кругу. — Именем Всевышнего и Его бесконечного милосердия, я объявляю твою сделку с Азазелем недействительной. Ты была введена в заблуждение, тобой манипулировали в момент максимальной уязвимости. Твой выбор не был свободным.

Земля под её лицом начала трескаться. Адская плоть, державшая её в плену, размягчалась под воздействием божественного света.

— Но помни, — добавил я строго, — это второй шанс, не третий. То, что ты сделаешь с ним, зависит только от тебя.

Адель начала подниматься из земли, её тело восстанавливалось из духовной субстанции. Она была всё ещё бледной, всё ещё ослабленной пребыванием в Аду, но в её глазах снова горел тот самый свет, который я видел в ту ночь на Эмпайр-стейт-билдинг.

— Спасибо, — прошептала она, поднимаясь на ноги. — Спасибо, Михаил. Я… я не знаю, как отплатить тебе за это.

— Живи, — просто сказал я. — Живи так, как хотела бы Эмма. Помогай тем, кто в этом нуждается. И помни: иногда самое важное, что мы можем дать, — это просто быть рядом с теми, кто страдает.

Она кивнула, слёзы радости блестели на её щеках. Затем её фигура начала становиться прозрачной — моя сила переносила её душу обратно в мир живых, давая ей новую возможность.

— Береги себя, — сказала она на прощание. — И… передай Эмме, если встретишь её там, наверху, что я её не забыла.

— Обязательно, — пообещал я, и она исчезла в потоке золотистого света.

Я остался один среди моря страдающих лиц. Некоторые из них смотрели на меня с надеждой, другие — с завистью или ненавистью. Но я не мог спасти их всех. Каждая душа должна была пройти свой собственный путь к искуплению. Адель была исключением обманутый падшим.

Медленно опустив руки, я почувствовал, как усталость навалилась на меня. Спасение Адель потребовало значительных затрат энергии, и я понимал, что впереди меня ждёт ещё более серьёзное испытание. Но не это заставляла меня устать. Этот Ад…Сусанно был где-то здесь, в глубинах Ада, и наша встреча была неизбежна. Постоянно сдерживать всю мощь, было трудно. Трудно не сорваться и изменить всё вокруг. Было трудно видеть эти души. Их страдание. Знать…Знать, что мог всё изменить. Поменять.

Сделать выбор…

Но сначала мне нужно было разобраться с другой неожиданностью.

Я резко повернулся и мгновенно переместился на несколько тысяч километров, используя пространственный скачок. Реальность размылась вокруг меня, и когда она снова обрела чёткость, я стоял на краю огромной пропасти, уходящей в самые глубины Ада.

И здесь, сидящего на краю пропасти, будто человек, который просто наслаждается видом, я обнаружил его.

Молодой мужчина с растрёпанными зелёными волосами, одетый в чёрный костюм с зелёными вставками. Он казался совершенно расслабленным, болтая ногами в пустоту, словно сидел на берегу озера, а не у входа в самые тёмные глубины творения.

Одним движением я схватил его за шкирку и поднял в воздух. Он не сопротивлялся, только удивлённо поднял брови.

— Что ты здесь делаешь, Локи? — спросил я, глядя в его изумрудно-зелёные глаза, в которых как и всегда плескались хитрость и веселье.

Локи — бог обмана, трикстер, чьи проделки порой приводили к катастрофическим последствиям. Один из немногих богов, с которым даже архангелы предпочитали не связываться без крайней необходимости в разных мирах. Не потому, что он был особенно могущественным — хотя силы у него было предостаточно — а потому, что предсказать его действия было практически невозможно.

— Ой-ой-ой, Микки, — засмеялся Локи, совершенно не впечатлённый тем фактом, что висит в воздухе в хватке архангела. — Такая агрессивность! А я-то думал, что мы друзья.

— Мы никогда не были друзьями, — ответил спокойно, понимая к чему это он. — И ты не ответил на мой вопрос.