Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 41)
– Не хочет?
Манфред приподнимает кустистые брови и морщит лоб гармошкой.
Я пытаюсь четко выразить свою мысль:
– В Урмберге полиции не доверяют. Как и всем другим представителям власти.
– Тогда он только сам усугубляет свое положение, – говорит Манфред.
Я смотрю на коллегу из Стокгольма – на его дорогой костюм, швейцарские часы и аккуратно подстриженную бородку.
Как объяснить ему то, что я хочу сказать? Да и способен ли он понять? Стоит ли вообще пытаться?
– Знаю, – говорю я. – Я только пыталась объяснить ход мысли деревенских жителей. Они нам не доверяют.
На мгновение я решила, что он опять на меня наорет, как тогда, когда я пыталась объяснить, почему в Урмберге не любят беженцев.
Но он ничего не говорит, только кивает.
– Может, отложим Стефана Ульссона на потом? – предлагает Сванте. – Нам еще надо успеть рассказать Сюзетте и Малику все детали этого дела.
Манфред кивает новым коллегам из Эребру. Поднимается, стряхивает невидимые пылинки с рукава пиджака, подходит к доске, берет фломастер и рисует временную ось.
– Азра и ее пятилетняя дочь Нермина приехали из Боснии летом 1993 года. Пятого декабря того же года они сбежали из приюта для беженцев в Урмберге. Все решили, что они добровольно покинули приют, и не стали заявлять в полицию. Сестра Азры Эсма сообщила, будто думала, что сестра с дочерью вернулись в Боснию, но, поскольку они так с ней и не связались, решила, что обе погибли.
Манфред протягивает руку к бутылке на столе, делает глоток и продолжает:
– Нермину Малкоц, судя по всему, убили в начале 1994 года. Время смерти мы смогли установить благодаря информации об операции в ноябре 1993, после которой кости запястья ещё не успели полностью срастись. Причина смерти – внешнее насилие. Тело было спрятано под камнями в захоронении и обнаружено подростками в 2009 году.
Манфред кивает мне. Взгляды всех присутствующих обращаются ко мне, и я чувствую, как горят щеки. Каждый раз, когда всплывает эта история, мне становится не по себе.
Манфред поворачивается к доске, смотрит на временную ось и ставит крестик посередине.
– Мы прибыли в Урмберг двадцать второго ноября, чтобы расследовать дело об убийстве неизвестной девочки, найденной в захоронении. Двадцать седьмого ноября нам удалось предварительно установить личность убитой. Оказалось, что это Нермина Малкоц. Четырьмя днями позже, первого декабря, в пятницу, пропали Петер и Ханне. Ханне нашли в лесу вечером в субботу, второго декабря, в состоянии переохлаждения и с потерей памяти. О Петере вестей нет. Азру Малкоц застрелили предположительно в пятницу, первого декабря. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Тело нашли пятого декабря, во вторник. Судмедэксперт подтвердил, что стреляли в грудь из огнестрельного оружия с расстояния двадцать метров. Женщина была босая. Вчера из лаборатории нам сообщили, что с большой долей вероятности убитая – Азра Малкоц, мать Нермины. Возле места преступления была найдена обувь Ханне. На кроссовке были следы крови жертвы, что позволяет предположить, что Ханне была на месте преступления. У Ханне оказалось украшение, принадлежавшее Азре Малкоц.
– Это точно известно, что кровь на кроссовке принадлежит Азре? – спрашиваю я, поскольку помню, что раньше известна была только группа крови.
Манфред кивает и со вздохом опускается в кресло.
– Да.
– А это украшение? – спрашивает Малик. – Криминалисты его изучили?
– Только предварительно. Изготовлено за рубежом, что логично. Внутри был локон человеческих волос. Они сделают ДНК-анализ. На локоне имеются корни волос, что облегчит работу. Но если им не удастся сразу вычислить ДНК, придется делать дополнительные анализы. Не спрашивайте меня какие, но это займет время и результат не столь точный.
Андреас качает головой.
– Как, черт возьми, этот медальон оказался у Ханне?
– Она не помнит, – отвечаю я. – Она ничего не помнит про тот вечер.
Манфред трет виски кончиками пальцев. Потом поворачивается и смотрит на временную ось, простирающуюся от 1993 к 2017 году. В начале и в конце оси много данных, но в середине пусто, за исключением 2009 года, когда нашли скелет Нермины.
– Нермина умерла в 1994 году, – медленно произносит он. – Азру убили двадцатью тремя годами позже. Их нашли на том же самом месте. Это должен быть один преступник. Стефану Ульссону было двадцать пять, когда убили Нермину. Он проживал в Урмберге. Он может быть причастен к обоим убийствам.
– Да, но… – начинает Андреас и замолкает.
– Петер и Ханне могли выйти на его след, – продолжает Сванте.
– Так, но… – перебивает Андреас. – Где находилась Азра эти двадцать лет? Ни у шведских, ни у боснийских властей нет о ней никаких данных.
– Наверно, скрывалась, – предполагаю я. – Она не могла жить поблизости, потому что тогда люди бы о ней знали.
Манфред кивает.
– Урмберг слишком маленький. Тут не спрячешься. Но в Стокгольме… или на Балканах. Особенно если тебя никто не ищет…
Он пожимает плечами.
– Но… – возражает Андреас. – Ведь ее дочь убили. Почему она не обратилась в полицию?
– Может, боялась, что ее вышлют? – предполагает Сюзетта, отложив блокнот в сторону и наклонившись вперед так сильно, что грудь ложится на крышку стола.
– Конечно, боялась, – говорю я. – Но когда убивают твоего ребенка, тогда для тебя важнее всего, чтобы преступник предстал перед законом.
– Но ребенка было уж не вернуть, – осторожно вставляет Малик. – Может, она предпочла сбежать, а потом вернулась в Урмберг попрощаться. Посетить могилу.
– Возможно, – комментирует Манфред. – Звучит вполне разумно.
– Есть и другая версия, – говорю я. – Предположим, что Стефан Ульссон невиновен. В случаях убийства детей чаще всего подозрение падает на родителя. Если Азра по какой-то причине убила свою дочь, то это объясняет, почему все эти годы она скрывалась.
Манфред кивает.
– Возможно, – говорит он. – Но кто тогда убил Азру?
– Кто-то, кто хотел отомстить? Человек, знавший, что она убила свою дочь, убил ее из чувства справедливости?
– Стефан Ульссон, – начинает Андреас. – Может, он…
Манфред закатывает глаза, показывая, что мы увлеклись.
Я откашливаюсь.
– Сестра сказала, что она была беременна. Я подсчитала, что, вероятно, она была на пятом месяце беременности на момент побега из приюта. Если Азра выносила ребенка, то родила его весной 1994 года. Можно обзвонить родильные отделения.
– Хорошо, Малин! Молодец! – хвалит Манфред.
От этой похвалы я чувствую себя школьницей, получившей пятерку на уроке.
– Почему она была босая? – интересуется Сванте, явно долго размышлявший на эту тему.
– Может, была на машине? – предполагает Сюзетта. – Дорога совсем близко.
– Могла потерять обувь, когда убегала от преступника, – говорит Малик.
Манфред кивает.
– Маловероятно, но возможно.
Воцаряется тишина. Сванте ерзает на стуле.
– У нас есть еще подозреваемые? – интересуется Сюзетта.
– Неа, – отвечает Манфред. – Есть педофил Хенрик Хан, отбывающий наказание в Карсудден. Приговорен к принудительному психиатрическому лечению в 2014 году. В субботу был на побывке дома, но в пятницу – в больнице. Но, думаю, его можно исключить из списка подозреваемых. В начале 1994 года он служил, по иронии судьбы, в войсках ООН в Боснии, так что не мог быть причастен к убийству Нермины. Сванте, твои ребята говорили с его женой?
– Да, и она его алиби на субботу и воскресенье. Кстати, я раньше уже с ним общался.
– И что он за человек? – спрашиваю я из любопытства.
– Приятный, общительный. Как часто бывает с осужденными педофилами. Без хорошо развитых социальных навыков к жертве так легко не подберешься.
– Какая мерзость, – гримасничает Андреас.
– Другие подозреваемые? – спрашивает Малик.
– Есть еще Бьёрн Фальк, – отвечает Манфред. – Осужден за избиение, нарушение спокойствия и моральное унижение. Имел запрет приближаться к бывшим подружкам. Пообщайтесь с ним. И не стоит забывать, что преступление могло иметь расистские мотивы. Я позвоню в СЭПО и поспрашиваю.
– Так какой у нас план действий? – спрашивает Сюзетта, разглядывая свои ногти.