Камилла Гребе – Дневник моего исчезновения (страница 20)

Самира считает, что операцию провели в начале девяностых, исходя из методики и типа штифта, которые были использованы. (В Швеции использовался в течение короткого периода. Видимо, даже на штифты бывает мода.) На момент смерти перелом только начинал срастаться. Скорее всего, ее убили через три месяца после операции.

Андреас и Малин свяжутся с больницами в округе, чтобы узнать, не подходит ли один из прошлых пациентов под наше описание. (В прошлый раз никто из следственной группы этим не озаботился.)

Мы также посмотрели на то, что осталось от ее одежды. Большая часть, естественно, не сохранилась, за исключением голубой синтетической кофты с этикеткой сзади, на которой можно было различить надпись «H&M».

Эта кофточка заставила о многом задуматься.

Кто из нас не покупал одежду этой марки? Тот, кто купил ее, не подозревал, что много лет спустя мы будем разглядывать ее вместе с фотографиями скелета ребенка, которому ее купили.

От этих мыслей мне стало не по себе.

Обуви на девочке не было, что весьма примечательно (обычно обувь медленнее разлагается из-за резиновых и пластиковых элементов).

В конце разговора судмедэксперт сообщила, что девочка похоронена под Катринехольмом.

На могильном камне нет имени, только сердце и птичка.

После встречи по Скайпу Малин спрашивала, не забрал ли убийца туфли жертвы в качестве трофея.

Я ответила, что это возможно, но маловероятно. Конечно, случается, что преступники забирают что-то на память о совершенном злодеянии, но обувь? Ни разу не слышала, чтобы кто-то коллекционировал туфли убитых им людей. Обычно забирают мелкие вещи – украшения, локоны волос, иногда… части тела.

Но я обещала поискать информацию на эту тему.

Потом мы прошлись по протоколам опросов местных жителей, проведенных после обнаружения трупа.

Вблизи захоронения расположены три дома. С их владельцами нужно будет поговорить повторно. Ближе всего – домик, где живет пожилая пара, Рут и Гуннар. Андреас и Малин поедут к ним завтра.

Чуть подальше – с другой стороны горы: Маргарета и Магнус Брундин. (Тут надо проявлять деликатность. Маргарета – тетя Малин, нашей коллеги, а Магнус – ее взрослый сын, кузен Малин.)

Мы с П. сами с ними пообщаемся.

И наконец – семья Ульссон. В паре сотен метров к югу. Папа Стефан по профессии плотник, но, по словам Малин, безработный алкоголик. Мама умерла год назад (рак). С отцом проживают двое детей – Джейк и Мелинда. Мы с П. заедем и к ним тоже.

Я опускаю тетрадь на колени. Внезапно она стала тяжелой, как кирпич.

Они обсуждали нас, нашу семью. И называли папу алкоголиком!

У меня внутри все холодеет, словно в жилах течет не кровь, а черная вода из реки. Папа, конечно, любит пить пиво, но он же не алкоголик? Разве алкоголизм – это не когда ты пьян все время? Алкоголизм – это болезнь.

Я кошусь на Эйфелеву башню на столе. Сколько пивных банок на нее ушло? И, что еще важнее, сколько банок пива папа выпивает в день?

Раньше я об этом не задумывался, но, вообще-то, в гараже полно бумажных пакетов с пустыми банками. Они занимают полгаража.

В коридоре раздается треск половиц.

Я быстро прячу дневник под покрывало.

Открывается дверь, и входит Мелинда. Она одета в короткую красную юбку и черную рубашку-поло в облипку. Губы накрашены малиновой помадой. От волос пахнет лаком.

Она останавливается посреди комнаты, замечает мой восхищенный взгляд, смеется и делает пируэт.

– Как я выгляжу?

– Замечательно, – отвечаю я, умалчивая, что мечтал бы иметь такую же красивую одежду.

Шкаф, полный ярких коротких юбок, узких топиков, длинных шелковых платьев, сапог на высоких каблуках с заклепками. Мне нравится пробовать ткани на ощупь: мягкий, как кожа младенца, бархат, скользкий шелк, шуршащий тюль. Острые пайетки, колючая шерсть, мягкий, как пух, кашемир.

Но в Урмберге всего этого нет.

Эти ткани можно найти только в Интернете и в модных журналах, которые читает Мелинда.

Она ловит на себе мой взгляд. Подмечает, что я испытываю к ее одежде нездоровый интерес, и о чем-то задумывается. Лицо у нее такое, словно я задал ей сложный вопрос, хотя я все время молчал.

– Что? – спрашивает она.

– Ничего.

Я колеблюсь, потом набираюсь мужества и спрашиваю:

– Наш папа алкоголик?

Мелинда замирает. Вид у нее удивленный, как будто от меня она этого вопроса не ожидала. Но потом пожимает плечами и говорит:

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто любопытно.

Мелинда подходит к зеркалу, поправляет рубашку и юбку. Запускает руку в густые каштановые волосы, делает губы бантиком и прищуривает глаза, как обычно делает для селфи.

– Не знаю, – говорит она. – Но к пиву он явно неравнодушен. Мягко говоря.

Она смотрит на часы.

– Дерьмо. Мне надо идти. Маркус заедет за мной через пять минут. Я вам с папой приготовила еду. Он спит. Не буди его, хорошо?

– Хорошо, – говорю я, провожая сестру взглядом.

После ухода сестры в комнате остается слабый запах ее духов. Он словно дразнит меня, напоминая о том, что мне никогда не осуществить свою мечту.

Малин

Выкрашенный в красный цвет домик Берит Сунд на опушке заснеженного леса являет собой идиллическую картину.

Я не видела Ханне с тех пор, как мы с Манфредом навестили ее в больнице, но знаю, что он общался с ней по телефону.

Берит, которой не меньше семидесяти, выходит нам навстречу. Она невысокая, коренастая. Челка зачесана за одно ухо и скреплена детской заколкой. Старая коричнево-белая лохматая собака вертится у нее под ногами.

– Боже милостивый! – восклицает она и до боли сжимает мне руки. – Малин! Ты стала настоящей дамой! Да еще и полицейским! Кто бы мог вообразить.

Она широко улыбается, демонстрируя пломбы в пожелтевших зубах, и поспешно обнимает меня.

– Ну входите же, а то замерзнете, – вталкивает она нас в прихожую.

Потом резко останавливается, поправляет кофту и, кивая в сторону леса, спрашивает:

– Это правда, что вы нашли мертвую женщину у могильника?

Я киваю.

– К сожалению, это так.

Берит качает головой.

– Боже милосердный! И вы знаете, кто она?

– Нет, – отрезает Манфред, давая понять, что не собирается сообщать подробности.

Берит понимает намек и дальше не расспрашивает, но в глазах, смотрящих на меня, – тревога.

Прихожая маленькая и тесная, пропахшая кофе и дымом. В окне зимуют пожелтевшие тощие пеларгонии. На полу аккуратным рядком стоит обувь.

Мы входим в кухню с настоящей дровяной печкой. Оранжевые языки пламени лижут чугунную заслонку. На столике – кофе и имбирное печенье.

– Схожу за Ханне, – говорит Берит, – а вы пока присаживайтесь и наливайте себе кофе.

Мы садимся на стулья и смотрим в окно. Перед нами заснеженный сад – голые деревья и кусты, за которыми начинается поле, тянущееся до самого ельника.

Мимо моей ноги под стол протискивается кошка. Я чувствую, какая мягкая у нее шерстка. Берит хромает к двери в спальню. Через пару шагов останавливается, вздыхает, поворачивается к нам и поясняет: