Камилл Обре – Крестные матери (страница 5)

Люси подошла к ней, чтобы оценить состояние, и сделала вывод, что помогала женщинам и в худшем положении – с более тяжелой беременностью, с ножевыми ранами, со смертельными заболеваниями. В католическом госпитале ее хорошо обучили; им требовалась любая подмога, которую она могла оказать, и сестры там были добрее и радостнее. Они охотно пользовались помощью Люси, угадав в ней большой потенциал в деле заботы о нуждающихся.

Экстренные ситуации придавали Люси энергии, и сейчас адреналин в ее крови пересилил усталость. Она повернулась и встретилась взглядом с человеком в углу, заговорив нейтральным, «врачебным» тоном с властным оттенком превосходства и резким ирландским акцентом, который в подобных ситуациях каким-то образом придавал дополнительный вес ее словам.

– Итак, об аборте говорить поздно, беременность зашла слишком далеко, – решительно заявила Люси. – Я могу лишь помочь ей родить. Но в любом случае подумайте, какой проблемой будет избавиться от трупа младенца.

– Да никаких проблем, – проворчал мужчина из своего темного угла. – Просто вытащи его, и все.

Люси попыталась убедить его еще раз.

– В северной части штата францисканские монахини содержат приют для брошенных детей. Я хорошо их знаю, так что, если они примут от меня ребенка, они не будут задавать вопросов, – уверенно произнесла она. – Нет преступления – нет проблемы. Это более простое решение, – добавила она многозначительно. – Если вы хотите, чтобы я помогла, – это мое условие. Иначе, как я и сказала, мать может умереть, и у вас на руках останутся два трупа. Три – если считать меня, – усмехнулась Люси и решительно вздернула подбородок, хотя вовсе не чувствовала себя так уверенно.

На самом деле у нее бешено стучало сердце, и она задержала дыхание, ожидая ответа. Она рисковала, предположив, что ему не особо хочется убивать эту девушку; тогда все, что нужно сделать Люси, – снять с их подруги клеймо позора и помеху в виде незаконнорожденного ребенка.

Глаза мужчины блеснули в темноте, когда он оценивающе взглянул на медсестру.

– Где находится приют? И сестры заберут ребенка без вопросов? – уточнил он, будто пытаясь заставить ее в этом поклясться.

– Совершенно верно, – не колеблясь ответила она и объяснила, где приют.

– Ни имен, ни сведений, откуда к тебе попал ребенок. Если ты когда-нибудь кому-нибудь об этом проговоришься, мы тебя убьем, – бесцветным голосом заметил мужчина.

– Понятно, – сухо ответила Люси. – А теперь ты можешь выйти из комнаты, чтобы я помогла этой бедной девочке? – Когда он не двинулся с места, она добавила: – Ну, тогда надеюсь, ты не из брезгливых. Тут сейчас будет немного грязно.

Мужчина поднялся и вышел из комнаты. Она слышала, как он что-то сказал второму громиле, что ждал за дверью. Затем их шаги послышались на лестнице.

– Трусы, – буркнула Люси.

Девушка на кровати корчилась от боли, но Люси видела, что от рождения ребенка ее удерживает лишь страх. Когда мужчина покинул комнату, все пошло как надо, своим чередом. Девушка закусила зубами свернутую салфетку.

– Не волнуйся, – Люси ласково дотронулась до ее плеча, но не удержалась и спросила: – Что же это за человек, который так легко может убить младенца? Он женат?

Она сразу же пожалела о своем вопросе. Девушка, похоже, решила, что скоро умрет, поэтому устроила что-то вроде исповеди, виноватым шепотом поведав о своих бедах: отец ребенка не женат, но очень влиятельный человек, гангстер-ростовщик, который вытрясает деньги из профсоюзов. Она не называла имени и только закусила губу с новым приступом боли, потом скосила глаза, чтобы смотреть на Люси, и продолжила тихо и с отчаянием рассказывать свою историю.

– Я знаю, что могу вам доверять. Вы ведь не убьете моего ребенка?

Люси задержала взгляд на умывальнике, чтобы не выдать охватившие ее чувства. После дневного дежурства она часто добровольно оставалась работать в ночные смены, только чтобы не гулять по улицам и не видеть юных мамочек, толкающих коляски с младенцами. А еще для того, чтобы, вернувшись домой, сразу заснуть и не видеть перед глазами небольшое кладбище, продуваемое всеми ветрами.

Девушка на кровати с тревогой ждала ответа.

– Нет, – твердо ответила Люси, начиная мыть руки. – Ребенок не умрет.

Глава 3

Эми Мария беспокоилась. Прошел целый год со времени ее замужества, а она все еще не забеременела. Ее муж Брунон не хотел это обсуждать, а их соседи в северной части штата Нью-Йорк – в основном немецкие и ирландские рабочие – говорили на языках, которые девочка Эми, приехавшая из Франции, не понимала. Ей было восемнадцать лет, и весь ее жизненный опыт сосредотачивался в принадлежавшей им с Бруноном маленькой таверне.

Раньше это заведение было собственностью дяди Эми. Он и ее папа когда-то работали во Франции на пивоварне, но дядя, приехав сюда первым, понял, что в Америке можно больше зарабатывать, продавая в таверне пиво и еду местным рабочим, и поэтому потом уговорил папу. Так что Эми с отцом покинули родной Бурк-ан-Брес, когда ей было всего четыре года, сразу после смерти матери.

Сначала дела у отца и дяди шли очень хорошо. Они жили на берегу реки Гудзон, в городе с красивыми, богато украшенными зданиями девятнадцатого века, которые построили угольные и стальные магнаты. Старая часть города, где располагалась таверна, выглядела как место из волшебной сказки, особенно зимними снежными вечерами. Эми любила библиотеку с восхитительными мозаичными окнами из цветного стекла от Тиффани; декоративные фасады огромных особняков выдающихся личностей, которые основали этот город; готические арки собора Святого Павла и светильники Прекрасной эпохи напротив старых издательств газет, редакторы которых первыми напечатали стихотворение «Однажды ночью перед Рождеством…». Таверна ее отца тоже была частью этой элегантной, величественной архитектуры.

Но сейчас город, по которому все еще блуждали отголоски страшных историй о индейцах и первых переселенцах, утратил былое величие; даже темные викторианские особняки, казалось, заселены потерянными призраками их исчезнувших обитателей.

Эми Марии удалось с помощью дяди выучить английский, но учеба в американской школе у нее не заладилась. Много лет спустя ее особенность назовут «дислексией», но в те ранние годы девочку просто окрестили тупицей. Кроме того, она была близорука, однако и это выяснилось только после того, как доктор школы решил провести обследование зрения у всех учеников. Но к тому времени уже было решено, что из-за плохих оценок Эми должна покинуть школу.

Ее дядя и отец были добры к ней, но не очень-то разговорчивы. Они просто дали девочке работу, и она начала помогать им в таверне. Когда дядя скоропостижно скончался от сердечного приступа, отец стал все больше полагаться в делах на Эми.

Бледную светловолосую девушку в очках поначалу едва замечали в таверне. Она будто мышка шмыгала по залу, спеша на помощь отцу. «Когда-нибудь, Эми, ты выйдешь замуж, – говорил тот, но не слишком уверенно, – и тогда у тебя все будет в порядке».

Но годы шли, а у Эми ничего не было в порядке, даже когда в поисках работы к ним пришел юноша по имени Брунон. Он был рослый, сильный, надежный, но из-за низкого происхождения соседи называли его дворняжкой: корни у него были отчасти польские, отчасти немецкие, отчасти ирландские. Он сам рассказал обо всем этом папе и еще объяснил, что год назад в Пенсильвании лишился всей семьи: они умерли от испанки. Выжил только Брунон. «Я и правда сильный», – заверил он отца, и тот был рад, что кто-то сможет выполнять тяжелую работу.

Но вскоре после семнадцатилетия Эми ее папа умер от менингита.

С того времени как Брунон появился в таверне, он обеспечил свое постоянное присутствие в ее жизни: молча и прилежно трудился, помогая Эми содержать таверну, пока девушка горевала по отцу; позаботился, чтобы счета были вовремя оплачены; чтобы она, как и прежде, могла обслуживать столики во время обедов и ужинов, будто ее папа все еще незримо присутствовал – натирал барную стойку и отгонял от дочери назойливых мужчин. Чтобы свести концы с концами, Брунон в утреннюю смену работал на фабрике, а вечером помогал Эми с баром. Когда он предложил ей выйти за него замуж, ей казалось самым естественным в мире сказать ему «да».

Ни у кого из них не было денег, чтобы устроить медовый месяц. Эми надела белое платье, Брунон – свой единственный хороший костюм с галстуком. Несколько работников с фабрики добросовестно привели жен и детей на венчание в церкви, где всю церемонию раздавались вопли младенцев. Затем гости поужинали за стойкой таверны, и Эми разрезала свадебный торт. Наконец гости, шатаясь, разошлись по домам, а молодые поднялись наверх, в небольшую квартиру над таверной, где Эми всегда жила с папой.

Готовясь к этому дню, она позволила себе купить новые простыни на кровать, ночную рубашку для себя, а для Брунона – купальный халат. Они легли в постель, а затем Брунон забрался на жену сверху и, задрав ей ночную рубашку, сделал с ней нечто такое, от чего она, глубоко шокированная, не могла издать ни звука. Грубое насилие, животные звуки, которые он издавал и которые на высшей точке слились в одном отчаянном яростном крике, – все это показалось Эми кошмаром. Который к тому же длился целую вечность, гораздо дольше, чем она считала возможным. Когда он закончил и резко вышел из нее, ей показалось, что она прокатилась по каменистому горному склону на ужасающей скорости; на следующий день Эми очнулась разбитой, изнасилованной, окровавленной.