Камен Калчев – Сатира и юмор: Стихи, рассказы, басни, фельетоны, эпиграммы болгарских писателей (страница 24)

— Pardon! Ах, что же вы не предупредили меня? Разденьтесь, — взволнованно говорил он.

Я покорился судьбе.

Но как проклинал, как проклинал я в душе эту несчастную случайность!

Я остался почти совсем голый.

Доктор попросил меня лечь навзничь на кушетку и принялся с торжественным и таинственным видом стукать, ощупывать, тискать мое тело в разных местах, выслушивать с помощью трубки дыхание в груди; потом повернул меня на живот и стал выслушивать, приложив ухо к спине. Так продолжалось четверть часа.

Наконец, он попросил меня встать и одеться, причем сам помогал мне и, когда мы опять сели в кресла, с важным, даже озабоченным лицом сказал:

— Excellence! Я считаю необходимым после осмотра задать вам еще несколько вопросов… Ах, почему вы меня не предупредили?

В последних словах звучало нечто вроде извинения.

Он задал мне десятка два вопросов насчет моего образа жизни, моей работы, состояния здоровья родителей и деда с бабкой, спросил, отчего они умерли, чем я болел раньше, каков климат Софии, не злоупотребляю ли я чем-нибудь; при этом на каждый мой ответ-исповедь он многозначительно кивал головой.

— Пьете?

— Что?

— Вино.

— Пью.

— Вы понимаете мой вопрос, господин министр?.. Я хочу вас спросить… — с некоторым колебанием пояснил он. — Хочу спросить, пьете ли вы сильно?

— Только за едой.

— Много?

— Стакан, два, три.

Он покачал головой — мне показалось, недоверчиво, как будто желая сказать: «Хитрите, приятель. Знаю, что гораздо больше. Меня не обманешь!»

Я невольно схватился за нос: уж не показался ли он ему красным?

Доктор сел за письменный стол и начал писать. Когда он кончил, я с тревогой спросил его:

— Что вы нашли у меня, доктор?

Вместо прямого ответа он мне сказал:

— Excellence, могу вам сказать одно: вы должны обязательно остаться здесь на месяц; ваше общее состояние говорит о необходимости тщательного лечения; усталость, на которую вы жалуетесь, вызвана не только вашей усиленной работой, но и органическими расстройствами, развитие и нежелательные последствия которых необходимо предупредить энергичным вмешательством. Если желаете знать, в чем заключаются эти расстройства, я могу сказать вам… (Он привел мне ряд странных латинских терминов, в которых я ничего не понял.) Завтра благоволите зайти ко мне еще раз: я дам вам необходимые указания; и принесите анализ мочи (он дал мне адрес специалиста, делающего такие анализы). До приятного свидания завтра, господин министр.

В гостиницу я вернулся в страшно угнетенном состоянии.

Увы, я больной человек! И судя по латинским словам, у меня по меньшей мере пятнадцать болезней, а я этого и не подозревал! Завтра, когда я представлю анализ специалиста, наверно, откроются новые, еще опасней.

Проклятие!

На следующее утро доктор внимательно просмотрел представленный мною анализ — он был написан по-немецки, — и лицо его приняло серьезное выражение. Он написал на длинной полоске бумаги режим, который я должен был соблюдать в продолжение месяца, показываясь ему через день.

Мне предстояло каждое утро в девять часов ходить к главному источнику в центре города (забыл его название) и выпивать стакан воды.

В десять часов идти к другому источнику, чтобы выпить там второй стакан минеральной воды.

Потом принимать лекарства из аптеки, которую он рекомендовал мне.

В одиннадцать — ванна в водолечебнице.

Затем — продолжительная прогулка.

После обеда шведская гимнастика в специальном заведении, к директору которого он написал мне пару слов на своей визитной карточке (будь они неладны!).

Пища: только сдобная булка с молоком да компот; пиво, вино воспрещаются.

Я строго следовал предписаниям доктора. От голода, ходьбы, ванн, шведской гимнастики, лекарств и нравственных мучений я сильно похудел. По указанию доктора я являлся к нему через день, оставляя на столе каждый раз десять гульденов; он менял источники и количество стаканов, которые надо было выпивать, и советовал продолжать этот изнуряющий режим. Я уже боялся посмотреться в зеркало. Знакомые болгары, которые жили там, но вскоре уехали, удивлялись моему быстрому похуданию, тем более что я никогда не был полным, да, как видите, и теперь далеко не толст. На вопросы о том, от какой болезни я лечусь, я только безнадежно пожимал плечами… Видя в ресторане счастливцев, которые едят все, что им вздумается, и попивают золотистое пильзенское пиво, я испытывал муки Тантала… Весь мой день был занят выполнением докторских предписаний: я лечился с утра до вечера; с утра до вечера — питье воды из источников, ванны, шведская гимнастика, продолжительное хождение, пост, воздержание, лекарства — жизнь впроголодь, вечная жажда. Кроме того, незнание немецкого языка создавало мне препятствия на каждом шагу; болгар, с которыми можно было бы поговорить, больше не было, и я жил в полном одиночестве. Часто мне хотелось бежать куда глаза глядят, но мысль об ужасных и таинственных латинских словах удерживала меня, и я стоически переносил положение человека, принужденного лечиться от бесчисленных болезней. Помимо упадка физических сил, я чувствовал себя в этом немецком городе морально подавленным, и несмотря на красоту природы, на его богатый, роскошный вид, он опротивел мне.

На двадцатый день ко мне вдруг постучался один из лакеев гостиницы; войдя в комнату, он поклонился еще более почтительно, чем обычно, и сказал:

— Exzellenz!

— Какой Exzellenz? — воскликнул я с удивлением и досадой, так как не объявлял своего звания в гостинице и, по моему указанию, оно не проставлялось также на письмах, получаемых мной из Софии.

Лакей смущенно посмотрел на меня.

— Простите, Exzellenz, но так назвал вас господин…

— Какой господин?

— Какой-то господин спрашивает вас…

«Кто ж это такой?» — подумал я.

Тут в дверь постучали: на мой ответ «Entrez»[17] в комнату быстро вошел какой-то господин и расцеловался со мной. Только когда он назвал себя, я догадался, что это мой старый приятель, хорват, доктор Франц Г., десять лет тому назад служивший в Болгарии, где мы и подружились.

С первых его слов я понял, что он-то и раскрыл мое инкогнито в гостинице. Случайно узнав из одной софийской газеты, что я в этом городе, он обошел все тамошние гостиницы, разыскивая меня, и в конце концов отыскал меня здесь.

— Ах, господин Д.! Ради бога, что у вас за болезнь? — спросил он после первых дружеских излияний, глядя на мое осунувшееся лицо.

— Какая болезнь?! Спросите лучше — какие болезни, доктор! У меня, наверно, по меньшей мере пятнадцать болезней.

— Ужасно! Но какие же именно? — спросил он, сильно встревоженный.

— Не могу вам сказать: мой врач называет их по-латыни, а я этого языка не знаю.

И я рассказал ему, каким истязаниям подвергаюсь добровольно вот уже двадцать дней и как опротивела мне жизнь в этом городе.

— Мой бедный друг, как мне вас жаль! Я три дня разыскивал вас, словно предчувствуя, что нужен вам.

Он задал мне несколько медицинских вопросов, взглянув на анализ, который у меня сохранился, и радостно промолвил:

— Слава богу, ничего угрожающего! Но позвольте мне тоже вас осмотреть…

Я разделся, и он внимательнейшим образом обследовал меня. Потом довольно долго с удивлением смотрел мне в глаза, наконец, потрогал свою густую кудрявую бороду и сказал:

— Дорогой господин министр! Доктор Л. знает, что вы занимаете этот пост?

— Да.

И я сообщил моему другу, какого мнения держался доктор Л. до и стал держаться после того, как узнал о моем ранге.

Мой гость пристально посмотрел на меня.

— Да, вы в опасности!

— Вы тоже находите? — с испугом воскликнул я.

Он взял меня за руку.

— Хотите, я дам вам искренний, дружеский, братский совет?

— Пожалуйста, доктор.

— Бегите отсюда!

Я опешил.