Камен Калчев – Отважный капитан (страница 44)
— Да иначе и быть не могло, — вздохнул Мамарчев. — Человек, оторвавшийся от родины, — что деревце, вырванное из земли. Сколько его ни поливай, оно блекнет и вянет, пока наконец не засохнет. А ведь могла бы быть совсем другая картина, если бы тогда послушались меня и подняли бунт… Но послушались других. Теперь бы мы и власть имели свою, и все прочее.
Иногда Мамарчев говорил жене:
— Много неудач пережил я в жизни, много вынес бед и страданий, но с неволей мне не смириться. Не в силах я терпеть этот ад; мне кажется, что я скоро с ума сойду в этом плену! Как могли меня загнать в эту грязную овчарню?!
— Может, послать султану прошение? — советовала ему жена. — Авось услышит нас и сжалится.
— Никаких прошений! — отвечал Мамарчев. — Я русский офицер и не стану унижаться перед турецким султаном!
— Тогда давай напишем русскому императору?
— Писал уже, да что толку — никакого ответа.
— Напиши еще раз, Георгий.
— Какой в этом смысл? Меня уважали и почитали, пока я побеждал, пока храбро сражался на поле боя. А теперь я раб, жалкий пленник… Кому я теперь нужен?
— Не говори так, Георгий! Есть люди, которые думают о тебе, вспоминают тебя добром.
— Знаю, что есть, но чем они могут мне помочь? Они такие же, как я. Никто не станет их слушать.
— Напиши Дибичу.
— Бесполезно. Дибич давно умер.[57] Сейчас все зависит от императора. Если он заступится за меня перед султаном, меня могут освободить. Но император обо мне и слышать не желает, потому что я в его глазах дезертир.
Мамарчев долго молчал, подавленный, мрачный, потом снова заговорил:
— Это не бегство со своего поста, не дезертирство. Я просто взялся помочь своему отечеству. Разве это преступление?
Жена смотрела на него преданно и доверчиво.
— Но разве господам понять горе и страдание рабов? Было бы совсем другое дело, если бы это зависело от русских мужиков — они всегда были готовы прийти нам на помощь. Когда речь идет о судьбе порабощенного народа, их не интересует высокая политика правителей. Я беседовал не с одним и не с двумя русскими солдатами и офицерами. Все они того же мнения, что право на нашей стороне, что Болгария должна быть освобождена.
— После заговора прошло немало времени, Георгий. Все уже покрылось прахом и давно забыто. Напиши императору. Может, он услышит твою мольбу.
— Нет, не буду я писать! — отрезал он. — К чему унижаться?
И он оставался непреклонным.
А «глаза и уши» Махмуда Второго по-прежнему распространяли легенды о «милостивом и добродетельном» султане. Рассказывали, например, о том, что через два года после заговора великодушный Махмуд Второй приехал в Тырново и, узнав о самоуправстве Хакима-эфенди, пришел в ярость:
— Как посмел ты без моего ведома вешать людей? Кто тебе дал на это право?
— Великий государь, — отвечал чуть живой от страха аянин, — империя была в опасности, поэтому я действовал быстро и решительно. Раздумывать было некогда. Заговорщики помышляли учинить бунт, они покушались на ваш трон.
— Сколько амуниции было отобрано?
— Амуниции не оказалось.
— Сколько тысяч ружей обнаружено у бунтовщиков?
— И ружей не нашлось.
— Тогда, вероятно, их пушки тебя испугали?
— И пушек не было, ваше величество.
— А что же было?
Хаким-эфенди молчал. Султан, не выдержав, обрушил на него весь свой гнев:
— Эх ты болван! Ни с того ни с сего погубил невинных людей! Теперь мне остается тебя вздернуть на виселице, чтоб весь мир узнал, какое злодеяние ты совершил над моими подданными.
Трепещущий Хаким-эфенди бросился султану в ноги и стал отчаянно умолять его:
— Простите, ваше величество, мою оплошность.
— Даже не надейся! Я повешу тебя на том самом столбе, на котором ты повесил заговорщика Велчо.
— Простите меня, ваше величество, — лил слезы Хаким-эфенди, валяясь в ногах у султана и целуя его туфли. — Не стану я больше беспокоить райю, пальцем не трону болгар, пускай живут себе вольготно…
Махмуд Второй оставался непреклонным. Одного его знака было бы достаточно, чтобы Хаким-эфенди повис на железном столбе среди Баждарлыка.
Но тут к ногам султана бросились паши и беи из его свиты. Воздев руки, они завыли в один голос:
— Аман-заман, ваше величество, смилуйтесь над Хакимом-эфенди! Да сохранят тырновцы добрую память о вас. Смилуйтесь над Хакимом-эфенди!
Долго просили паши и беи, валяясь в ногах у султана. Наконец Махмуд Второй внял их мольбе.
— Так и быть, прощаю, — изрек он. — Ради вас и ради населения Тырнова, благословившего день моего прибытия.
— Слава тебе, милостивый государь!
— Я не желаю, чтоб в Тырнове осталась обо мне плохая память. Пускай райя помянет меня добром.
Эту сказочку «глаза и уши» распространяли с таким усердием, что она дошла до самой Коньи.
— Помолись султану, Георгий. Видишь, как он милостив!
— Стану я ему молиться, этому подлецу и шарлатану! Разве не он спровадил меня в эту дыру, чтоб я оплакивал тут свои дни?
— Сделай это ради меня и ребенка, Георгий, — умоляла его жена. — Что тебе стоит написать письмо?
Георгий молчал. Он проводил целые дни в полном одиночестве, не обмениваясь ни с кем ни единым словом. Столько боролся против турецкой империи, чтобы теперь кланяться султану?
Не так-то просто сломить гордость орла!
Капитан Мамарчев твердо решил не подавать верховному турецкому правителю никаких прошений. Он все еще не терял надежды, что русский император, вспомнив о храбром своем офицере, освободит его.
Однако Рада придерживалась иного мнения, полагая, что добиться освобождения мужа будет легче, если обратиться непосредственно к турецкому правительству. И, решив действовать на свой страх и риск, она сама поехала в Стамбул.
В СТАМБУЛЕ
Столица Османской империи собрала в своих жалких трущобах бедняков со всего света. Кроме турок, которые считали себя хозяевами древнего византийского города, тут жили и греки, и болгары, и армяне, и евреи, и другой разноплеменный люд.
Рада лишь однажды побывала здесь проездом в Конью. Она не знала ни расположения улиц, ни языка здешних людей, ни того, где что можно купить. Все ей было чуждо в этом турецком Вавилоне. Поэтому о своем приезде в Стамбул она заблаговременно предупредила Георгиева племянника, Сыби, который совсем недавно покинул стены греческого пансиона в Куручешме, где получил среднее образование.
Ради любимого дяди Георгия Раковский готов был броситься в огонь. Он отлично владел турецким и греческим языками; был близко знаком с влиятельным болгарским князем Стефанаки Богороди, видным турецким сановником в Стамбуле; еще в пансионе установил дружеские связи с Гаврилом Крыстевичем, служившим у князя. Стефанаки Богороди владел землями близ Котела, и в случае какой беды котленцы обращались за помощью к нему или к Крыстевичу, который был родом из Котела.
Рада разыскала молодого Раковского в Куручешме. Раковский очень обрадовался ей и выразил готовность сделать для нее все, что в его силах.
Раковский, высокий худощавый юноша, одетый по последней моде — на нем были крашеные холщовые штаны и шерифе на голове, то есть намотанный на феску пояс в виде чалмы, — отлично знал Стамбул и имел определенное представление, в какую дверь надо постучать и как себя вести, чтобы выручить из неволи своего дядю.
Внимательно выслушав Раду, он сказал:
— Мы сходим куда надо, поговорим с кем следует, но я об одном прошу тебя — не заставляй меня обращаться с просьбой к султанским холуям. С ними надо говорить на другом языке — на языке витязей. Никаких прошений, никаких поклонов! Они обязаны освободить дядю Георгия.
Смущенная женщина была в недоумении — этот запальчивый юноша рассуждал совсем как ее муж. Она чувствовала, что ее миссия окажется безуспешной.
— Послушай, Сыби, в таком деле силой ничего не добьешься, тут надо действовать добром. Пойдем попросим, авось услышат нас.
— Полагайся на меня, тетя. Я знаю, с кем и как надо разговаривать, я тебя не подведу. Правда на моей стороне.
И Раковский повел напуганную женщину к важным сановникам.
Кроме трущоб, кривых улиц и шумных базарных площадей, по которым бродили нищие да бездомные собаки, в столице Османской империи были богатые дворцы, тонущие в тенистых садах и рощах. В этих хоромах, украшающих берега Босфора и Золотого Рога, жили приближенные султана: всякого рода сановники, визири, беи, паши — словом, люди, для которых давным-давно наступил рай на земле.
Сыби и его тетка Рада начали с посещения Стефанаки Богороди. Дом князя находился в Фанаре, знаменитом греческом квартале Стамбула. Раковский прежде не раз бывал в доме Богороди, поэтому он не нуждался в специальном пропуске. Во дворе шумел фонтан, а вдоль тенистой аллеи расхаживали два павлина.