Камен Калчев – Отважный капитан (страница 20)
— Капитан Мамарчев прежде всего наш офицер, а потом уже болгарин.
— Нет, ваше сиятельство, для нас он перво-наперво болгарин! Если он и совершил что-либо, то лишь ради одной Болгарии! Выпустите его, успокойте народ. Ежели он сделает что-нибудь плохое, тогда судите его по всей строгости ваших законов.
— Дайте мне подумать.
Ходоки поклонились и вышли.
На следующий день им сообщили, что капитан Георгий Мамарчев освобожден и находится на пути в свой родной край.
Ходоки очень обрадовались. Начало было неплохое.
ДО НОВОГО ТРУБНОГО ЗОВА
Ответ императора пришел на сороковой день. Болгарские посланцы с бьющимися сердцами пошли к генералу Дибичу, чтобы услышать окончательное решение.
— Бедные болгары, — начал Дибич. — Очень сожалею, что не в состоянии вам помочь.
Болгары, глядя на него, онемели.
— Придется вам дожидаться нашего нового прихода. А пока все останется по-прежнему. Его императорское величество не желает ухудшать отношения с Европой, в силу этого нам придется свернуть свои боевые знамена.
Генерал Дибич вздохнул и, помолчав немного, добавил:
— А болгарам, которые не захотят оставаться в Турции, мы предоставим подводы и корабли для переселения в Россию.
Болгары поглядели на генерала вопросительно — для них это было нечто новое, какая-то надежда на спасение, какое-то утешение.
— Однако я вам советую оставаться в своем отечестве, — продолжал генерал. — Разумеется, это мое личное мнение. Переселение в Россию будет для вас делом очень трудным. Пока вы со своими пожитками да с малолетними детьми доберетесь до России, половина вас перемрет… Вам и по морю плыть не в привычку, да и тамошний климат может оказаться неподходящим. А потом, что вы станете делать, когда приедете на место? Лучше оставайтесь в Болгарии. Тут как-никак вы в своем отечестве.
Болгары заплакали.
— Таков мой братский совет вам! А если вы решите переселиться в Россию — воля ваша.
— Ваше сиятельство, — обратился к нему самый старый из состава делегации, — решение императора окончательное?
— Окончательное.
— Нет ли еще какой надежды?
— Я уже сказал. Случись новая война с Турцией, тогда уж встанет вопрос и о вашем освобождении. Сейчас это исключается.
— Ваше сиятельство, а как же нам тут ладить с турками? Они же нас перебьют. Вы должны оставить здесь своего попечителя, который бы нас оберегал, пока мы тронемся в путь.
— Я уже думал об этом, — ответил Дибич. — Мы к вам направим консула, который будет защищать ваши права.
— Благодарим, ваше сиятельство. Мы известим наших соотечественников о решении императора.
Болгары поклонились и покинули главную квартиру Дибича Забалканского.
Уже наступила зима. По голым полям Фракии гуляли студеные ветры. Горные проходы были завалены снегом. Болгарские ходоки с трудом добрались до Сливена, чтобы сообщить горожанам печальную весть.
Однажды утром в Клуцохоре забили в клепало.[39] Сливенцы торопились к церкви — не иначе их ждет какая-то новость!
Церковь, наполовину врытая в землю, едва вмещала всех собравшихся. После литургии Иван Селиминский поднялся на амвон и скорбным, сдавленным голосом сообщил то, что принесли ходоки.
— Братья болгары, — сказал он, — теперь нам остается одно — готовиться к переселению в Россию. Тут нам больше не будет житья. Единственное наше спасение — переселение в Россию: И пока русские войска еще здесь, давайте хорошенько приготовимся, чтоб, как только русские братья тронутся в путь, наши обозы последовали за ними.
Ошарашенные прихожане с изумлением глядели на этого проповедника и не верили своим ушам: переселиться на чужбину, покинуть насиженные места, дома и сады, землю и недвижимость, чтоб скитаться, словно бродяги бездомные, на чужой стороне?
Заметив тревогу горожан, Селиминский торопился рассеять ее.
— Братья христиане! — обратился он к горожанам. — Медлить нам не приходится! Мы должны действовать быстро, не мешкая, иначе будет поздно. К концу великого поста русская армия начнет отход. К тому времени и мы должны быть готовы. Кому дорога жизнь и кто дорожит жизнью своих детей, те пусть идут с нами. А кому жизнь не дорога, тот может оставаться. Турецкий ятаган пощады не знает.
В низкой приземистой церкви воцарилось глубокое уныние. Люди молча слушали слова оратора, и из глаз их текли слезы. Когда оратор замолкал, слышались вздохи. В железных подсвечниках потрескивали догорающие свечи. Замученный и распятый Христос, изображенный на иконе, и тот не казался таким печальным, как эти люди, собравшиеся сюда, чтобы услышать свой приговор.
— Те из вас, у кого есть маленькие дети, должны уже сейчас готовить для них теплую одежду, ибо в России очень холодно. Что касается недвижимости, то ее лучше поскорее продать, так как потом сделать это будет труднее. Кто не успел закончить торговые операции, те, у кого есть свои склады или лавки с хранящимися в них товарами, пусть постараются уладить свои дела как можно скорее. Осмотрите все ваши пожитки, домашнюю утварь и еще лишний раз продумайте, что следует взять с собой. Постарайтесь починить повозки, подкормить скотину — дорога предстоит дальняя. Кто поедет по суше, кто по морю… Надо обо всем позаботиться заранее и быть наготове. Когда наступит наш срок, сказать трудно. Может, после пасхи, а может, и раньше. Надо, чтоб мы могли тронуться в любой час, в любую минуту.
— Иван, — неожиданно подал голос один из сливенских богачей, известный в городе грекофил, водивший дружбу с турками, — а не лучше ли нам послать делегацию к султану и попросить у него прощения?
Все обратили удивленный взгляд на чорбаджи Нено. В отличие от всех прочих прихожан, стоявших в церкви с непокрытой головой, он восседал на своем персональном троне в бараньей шапке. Только очень знатные горожане и богатеи по исстари существовавшему обычаю пользовались такой привилегией — входили в церковь в шапке. Все прочие мужчины обязаны были снимать головной убор.
— Какую делегацию? — спросил Селиминский с притворным удивлением.
— Делегацию… Вроде той, что посылали к Дибичу. Придет сна к его величеству султану и скажет: аман-заман, прости нас, грешных, что мы вмешались в мурабе[40] прости, больше никогда не станем поднимать голову. А уж те, кто выступал против турка с оружием в руках, пускай пеняют на себя! С какой стати все должны страдать из-за них?
Народ молчал.
— Разве не так? — вопрошал чорбаджи Нено, вставая со своего кресла. — Разве не так?
Народ молчал.
Но вот в притихшей церкви раздался зычный мужской голос:
— Нет, не так, чорбаджи Нено! Ежели ты чувствуешь себя виноватым, ступай себе к султану и валяйся у него в ногах. А мы за собой вины не чувствуем и на поклон к султану не пойдем!
Народ вздрогнул. В глубине церкви, у притвора, стоял капитан Георгий Мамарчев. Глаза его метали молнии. В голосе звучали страшные, угрожающие нотки. Растолкав толпу, он вышел на середину церкви. И так как он отличался высоким ростом и был в офицерской форме, люди сразу его заметили.
— Именно от таких богохульников, как ты, и страдает народ! — ответил взбешенный чорбаджи, видя, что капитан собирается говорить. — Из-за таких вот бездельников да голодранцев и очутились мы в бедственном положении!
— Это не мы богохульники, чорбаджи Нено, — сдержанно продолжал капитан Мамарчев, — а люди вроде тебя, которые ходят на поклон к султану, позорят и бесчестят Христову веру… Только такие, как ты, способны в одно и то же время кланяться и кресту и полумесяцу.
— Капитан Мамарчев, — вмешался растерянный Селиминский, — тут, во храме божьем, не место для полемики.
— Не беспокойся, господин Селиминский, затевать полемику я не намерен. Но раз вы с чорбаджи Нено высказались по волнующему всех вопросу, я тоже хочу сказать свое мнение.
Все притихли, а это означало, что народ сам желал послушать капитана Мамарчева.
— Дорогие соотечественники, — продолжал Георгий Мамарчев, — вы только что выслушали два мнения, вернее, два совета относительно того, как нам выйти из создавшегося тяжелого положения. Иван Селиминский предлагает нам переселение, а чорбаджи Нено советует идти к султану и просить прощения. Я против того и другого. Переселение на чужбину не принесет спасения Болгарии и болгарскому народу, точно так же наши униженные просьбы о помиловании не избавят нас от бед… Мы спасем себя и добьемся свободы и независимости лишь в том случае, если все, как один, поднимемся с оружием в руках и прогоним тирана с нашей земли.
— А кто же это станет воевать вместе с тобой? — нетернеливо вскричал чорбаджи Нено. — Уж не те ли голодранцы, которых ты собрал со всего света.
— Со мной, чорбаджи Нено, пойдет болгарский народ! И если болгарский народ гол и бос, то не его в этом вина, а турок и вас, чорбаджиев!
— Зачем же оскорблять человека, капитан? — снова вмешался Селиминский.
— А зачем он оскорбляет весь народ? Я солдат этого народа и не позволю, чтоб всякие самозванные патриоты вроде чорбаджи Нено бросали в него грязью.
Горожане образовали вокруг Мамарчева плотное кольцо.
— Я предлагаю, — продолжал он, — собрать всех наших людей — они уже готовы, ждут в горах — и объявить Болгарию независимой. В Тырново мы уже послали гонцов. Там тоже народ готов. Стоит только дать знак, и поднимется восстание.
— Опять начнется кровопролитие, — заметил Селиминский. — А мы стремимся к тому, чтобы пролилось меньше крови.