Камбрия Брокманн – Скажи мне все (страница 68)

Назавтра я должна была уехать к своей бабушке в Дирфилд. Родители сказали, что там мне будет весело, я смогу плавать в реке и кататься на фермерских лошадях. Они изображали восторг, поэтому я выдавила из себя улыбку, хотя внутри у меня все леденело.

Вчера вечером за ужином, когда мы все четверо сидели вместе, мать сказала нам, что этим летом мы будем работать над укреплением нашей семьи. Я не понимала, как я смогу этим заниматься, ведь меня не будет дома. Отец не смотрел мне в глаза, и я знала, что он больше не будет вступаться за меня. Услышав слово «семья», я взглянула на Леви, а он ухмыльнулся мне, когда родители не смотрели на него. Мать положила руку ему на плечо, и он обратил на нее сладкий, точно сироп, взгляд, от которого мне захотелось закричать.

Он никогда не изменился бы. Мои родители были слепы. Я понимала: это потому, что они привели его в этот мир, он был их сыном. Поэтому они думали, что смогут исправить его. Я понимала, почему они не смогут исправить Леви по-настоящему, не смогут отправить его туда, где им займутся профессионалы. Моя мать боялась потерять своего ребенка, и этот страх делал ее слабой и уязвимой. Леви знал это. Он использовал ее любовь. Думаю, отец знал, что Леви неисправим, но хотел сделать мать счастливой. Он не должен был допускать эту ошибку.

Леви был плохим. Все было просто. Черное и белое. Я видела это, в то время как остальные не видели. В моем брате нечего было исправлять – то, что было в нем, так и осталось бы в нем. Я знала это по одной простой причине, но никому не могла об этом сказать. Это была моя тайна.

Может быть, мои родители и были слепы, но я – нет. Они учили меня, что когда ты любишь кого-то, как родители любят ребенка, ты можешь сознательно игнорировать плохие вещи, и это заставляет тебя принимать дурные решения. Но я не любила Леви. Я была единственной, кто мог решить правильно и сделать все лучше.

У нас была новая няня. Лейн мои родители «ушли», как сказала моя мать. Наша новая няня была пухлой латиноамериканкой по имени Соня. Она была доброй, заплетала мне косички, и разговаривала со мной по-испански, и готовила нам на обед кесадильи[17]. Я слышала, как она пылесосит в комнате моих родителей.

Я оглянулась через плечо на другую сторону столовой, где окно выходило на задний двор. Наш стеклянный дом, такой хрупкий… Краем глаза я следила за Леви, который держал в руках палку и бил ею по стволу нашего дерева. Я слышала, как отец один раз тихим голосом сказал матери: «Безделье плохо сказывается на нем. Его надо чем-то занимать, ставить перед ним задачи».

Я посмотрела на часы на панели микроволновки. 16:37. Моя мать приедет домой к пяти часам вечера. Я была рада, что скоро она станет счастливой, вернется к прежнему своему «я». Скоро все будет в порядке. Я закрыла книгу и оставила ее на полу.

Выйдя наружу, услышала, как стрекочут цикады, перекликаясь друг с другом в душном воздухе. Я прошла туда, где вымощенное камнем патио переходило в травянистую поверхность, и ступила на сухую землю. Окинула взглядом лужайку, на которой тут и там стояли керамические горшки с цветами и росли низкие пальмы. Отец проводил здесь много времени, ухаживая за растениями, чтобы наш задний двор выглядел красиво. Я направилась к большому дереву в дальнем углу, где Леви уже разломал свою палку на маленькие кусочки.

– Хочешь поиграть? – спросила я.

Брат посмотрел на меня так, словно я выдернула его из какого-то очень глубокого места в его собственной голове.

– Поиграть? – переспросил он.

Я осознала, насколько необычным это было для нас. Мы уже давным-давно не играли вместе. Я не хотела, чтобы он что-то заподозрил.

– Полезем на дерево, – предложила я. – Поиграем в шпионов.

Это было одним из любимых занятий Леви. С высокого помоста, на котором стоял наш древесный домик, мы могли видеть три других задних двора. Когда-то Леви кидал оттуда камешки в людей и домашних животных, пока отец не застал его за этим и не велел прекратить. В одной из щелей домика у нас был спрятан блокнот, куда мы записывали привычки наших соседей, отмечали каждое их действие. Прошло уже несколько месяцев, может быть, год, с тех пор как мы в последний раз делали это вместе.

Леви, посмотрев на меня, ответил не сразу. Он любил держать меня в неуверенности – еще одно из его развлечений. Думал, что мне становится не по себе, когда я не получаю ответа, но я никогда не была против такого молчания. Спустя минуту он бросил:

– Ладно.

Я вслед за ним влезла по деревянной приставной лестнице, тщательно следя, чтобы не занозить ладони и ступни. Там, где солнце пробивалось сквозь листву, дерево было теплым на ощупь.

Леви перегнулся через низкие перила. Он рос; там, где его тело не было прикрыто футболкой и шортами, выступали крепкие мышцы. Загар у него был темнее, чем у меня: моя кожа была скорее как у матери, а его – как у отца. Я отметила, какие сильные у Леви пальцы. Края у его ногтей были неровными, он постоянно их обгрызал. Я вспомнила о том, как девочки в школе вечно твердили мне, какой у меня симпатичный старший брат. Я не замечала ничего подобного – все, что я видела, было уродливым. Я жалела о том, что он был так похож на моего отца. Леви не заслуживал быть похожим на него.

– Там никого нет, – сказал он, окинув взглядом открывавшийся с дерева вид. – Слишком жарко. – Посмотрел на меня с пресыщенной улыбкой, и мы оба вспомнили тот последний раз, когда говорили о погоде.

– Да? Ну ладно, тогда пойдем, – ответила я.

– Должно быть, тебе очень скучно, если ты решила вот так поиграть со мной, – произнес Леви.

Я ничего ему не ответила и посмотрела в соседний двор. В одном из шезлонгов, стоящих в тени, дремала кошка. Я вспомнила о том, как Бо часами наблюдал за этой кошкой, словно завороженный неравномерными подергиваниями ее хвоста. Я надеялась, что Леви не увидит кошку, потому что он наверняка захочет побросать в нее камнями.

Я не плакала с того случая. Я не чувствовала ничего, кроме всеобъемлющей необходимости защитить моих родителей. Я хотела, чтобы они снова смогли говорить о телевизионных передачах, о том, как провели день на работе, о том, куда мы поедем в отпуск. Обо всем том, что они обсуждали прежде, чем начался этот хаос с Леви.

Я посмотрела на него – мальчишка как мальчишка, волосы теплого золотистого оттенка зачесаны на правую сторону. Я гадала, всегда ли он был таким испорченным, словно персик, забытый на столе на несколько дней; может быть, я просто не замечала этого раньше?

– Ты любишь маму и папу? – спросила я.

Леви улыбнулся.

– Нет.

– А меня ты любишь? – Я постаралась сделать свой голос тихим и жалким.

– Нет. – Он прищурился. – Разве ты не слышала?

– О чем? – спросила я.

– Я больной, – прошептал Леви. – Чокнутый.

Я склонила голову набок. На подъездной дорожке послышался тихий рокот мотора, хлопнула дверца – мама приехала с работы. Я знала, что должна действовать быстрее, если не хочу, чтобы она увидела нас. Но я сохраняла спокойствие.

Леви засмеялся.

– Не волнуйся, сестричка, ты-то такая же нормальная и скучная, как они.

Брат направился к лестнице, туда, где через проем в ограждении открывался вид на бассейн и стеклянные окна. Я увидела, что он остановился, прежде чем начать спускаться, и сделала шаг к нему.

– Не смотри на меня так, словно опять разнюнишься, – фыркнул он. – Ты хочешь знать, что со мной не так?

Я не сказала ничего. Мы были почти рядом; я чувствовала запах его мальчишеского тела, еще не знавшего дезодоранта.

– Я ничего не чувствую, – сказал Леви. – Я могу делать все, что хочу.

Он ухмыльнулся, широко и злобно. На этот раз я ответила ему слабой улыбкой, и на миг выражение его лица сделалось озадаченным. Руки его свободно лежали на ограждении. Он стоял именно там, где мне было нужно.

Я молнией метнулась к нему, прежде чем он осознал, что происходит, резко, с силой, толкнула его в грудь и отпрянула назад – так же быстро и аккуратно. Леви судорожно втянул воздух – от моего удара у него перехватило дыхание. Я знала, что он попытается ухватиться за меня, утащить меня следом, поэтому отошла в самый дальний угол древесного домика. Я никогда не забуду выражение его лица: потрясение и изумление.

Он падал быстро. Раздался резкий, короткий удар, а потом остался лишь тяжкий стрекот цикад в предвечернем воздухе.

Сидя в уголке древесного домика, я думала только об одном, и дышала спокойно, удовлетворенно, прислушиваясь к крикам моей матери. Я сознавала, что, когда стану старше, кое-что будет грызть меня. Не то, что Леви умер от моей руки, а то, что он был не прав относительно меня. В этот момент я тоже не чувствовала ничего, кроме, возможно, облегчения.

Я была точно такой же, как он.

Я не могу вспомнить конкретный момент, когда поняла, что родилась сломанной. Во мне была трещина, сначала незаметная. И именно Леви расширил ее, сделал все, чтобы я стала такой же, как он, закрепил социопатические тенденции моей психики. Я ненавидела это. Не думаю, что меня так уж легко причислить к какой-то конкретной группе. В мире есть множество оттенков серого. Но это сидит в моем мозгу, оно преследует меня. Я устала притворяться, будто не сломана.

Эту свою особенность я осознавала медленно – то, как зарождалось мое безразличие, мало-помалу затопляя мое детство. Не то чтобы у меня полностью отсутствовали чувства. Я испытывала теплые эмоции в отношении немногих избранных: моих родителей, Бо… До какого-то момента я хорошо относилась к Леви, может быть, даже любила его. Любовь – это то, чего я, наверное, никогда не пойму до конца, но я видела ее отблески.