Камбрия Брокманн – Скажи мне все (страница 47)
Спустя минуту пришло второе сообщение:
Я закатила глаза. Никогда не скажу ей, что знаю правду. Но сведения о Лайаме на всякий случай присохраню. Когда-нибудь они могут пригодиться.
Пока самолет взмывал за облака, я думала о своих друзьях. Гадала, как все будет осенью.
Почти все лето я провела, читая книги у бассейна и размышляя над «Белым Клыком». Это была суровая и вдохновляющая история, и идея искупления вертелась у меня в голове осенью, когда я вернулась в кампус. Я еще сильнее, чем прежде, была настроена быть хорошей подругой, выслушивать всех, пытаться понять, как они устроены. Я думала о Руби и Джоне, и о том хаосе, что сквозил в их отношениях. Перед моим внутренним взором вставали слова, написанные Руби в дневнике: «Я по-настоящему счастлива, я по-настоящему счастлива, я по-настоящему счастлива». У Руби все было в порядке. Это не мое дело. Только они двое понимали, что творится между ними. Я была посторонней, мне не следовало вмешиваться. Это не стоило того, чтобы терять ее. Она сама сказала, что счастлива.
Все должно было быть в порядке. И до последнего курса так и было.
Часть II
Последний курс
Когда ты постоянно лжешь всем остальным, то начинаешь лгать себе. Притворяться, врать. Я почти забыла, кем была.
Иногда я просыпаюсь за две минуты до сигнала будильника. С этого начался мой последний курс. Я проснулась, хотя было еще рано. У меня есть две дополнительные минуты. Выпуск совсем близко. Я могла продолжать притворяться, продолжать жить так, как жила. Может быть, я могла бы быть счастлива. Ну или близко к тому. Или же я могла стать собой, настоящей. Следовало ли мне лгать и дальше, делать вид, будто сигнала не было? Или же нужно было встать и быть той, кем я должна была быть?
В течение нескольких лет все оставалось неизменным. Средние курсы колледжа промелькнули, как сплошное размазанное пятно, – расписание, учебная рутина и все прочее. Занятия, вечеринки, спортивные мероприятия, осень, зима, весна, лето. Днем наш кампус был красивым, буколически-уютным, невинным. Мы учились – сидя на диванах в библиотеке или во дворе. Мы прокладывали себе путь через груды опавших листьев и снежные заносы. Но по ночам кампус превращался в неудержимый хаос – богатые детки пускались в шумные вакханалии. Все сдерживающие факторы забыты, все мелкие желания обостряются. Полное и невыразимое безумие, которого я по большей части избегала.
Настал последний курс. Это было все равно что заново стать первокурсниками. Хаотичный и восхитительный повтор. К нам относились так, словно мы получили некие привилегии. Профессора смотрели на нас, словно на птенцов, которые вот-вот должны были упорхнуть в большой мир. Многообещающий потенциал – вот что мы несли в себе. Первокурсники взирали на нас, словно на взрослых. Это делало нас заносчивыми.
Вот только в глубине души все были испуганы и пытались понять, каким будет наш следующий шаг. Мы так упорно трудились, чтобы добраться до финиша… И теперь, когда он уже был близок, мы не желали его. И даже не разговаривали друг с другом о выпуске.
Сигнал вот-вот должен был прозвучать, и я это знала. Я чувствовала это костным мозгом, но притворялась, будто ничего не будет. Я закрыла глаза, отрицая и погружаясь в сон, и жила той жизнью, которую могла вести. Проблеск той, другой личности, которой мне почти надлежало быть. Это было приятно, пока не закончилось.
Глава 26
Кончиком пальца я касалась дневника Руби. Это была одна из тех тетрадей с черной кожаной обложкой, в которых юные творческие личности пишут конспекты. Мне это всегда казалось пустой тратой времени, ведь ноутбуки были куда эффективнее.
Я обвела взглядом комнату, прислушиваясь к звукам в коридоре. В комнате Руби царил хаос, сумки все еще стояли нераспакованные, книги из библиотеки кампуса стопкой громоздились возле стола. Руби по-прежнему использовала тот же самый комплект постельного белья, что и на первом курсе, – голубой с выцветшими желтыми маргаритками; сейчас он был кучей брошен на незастеленный матрас. Моя комната уже была прибрана, учебники расставлены по темам.
Страницы дневника были сморщены – то ли на них что-то пролили, то ли их обрызгало морской водой. Я представила, как Руби сидит на пляже в шезлонге, свернувшись над дневником и зарывшись пальцами ног в песок, пока Джон со своими кузенами бросает фрисби в полосе прибоя. «Лето на Виньярде, – сказала она мне, – это именно то, что нам было нужно». С таким восторгом, надеждой и блеском в глазах…
Пока Руби загорала в Аквинне, я работала в юридической фирме отца. Набиралась опыта. Отдавала долги. Была хорошей дочерью. Моя кожа осталась бледной, совсем белой. Мне некогда было загорать, даже в Техасе.
За лето я решила, что хватит читать дневник Руби. Но вот мы вернулись в кампус, и он оказался совсем рядом. Он взывал ко мне. Я провела пальцем по обложке и ногтем поддела страницу, готовая мгновенно захлопнуть дневник.
На самом деле Руби была сама виновата. Она оставила его на виду. Вероятно, она хотела, чтобы я прочитала его – прочла те слова, которые она не могла сказать вслух. Прочла, чтобы спасти ее.
Я прислушалась к происходящему в доме. Тишина, не считая гудения фена Джеммы в конце коридора. Руби, видимо, пробудет в ванной еще пять минут, чтобы нанести макияж при ярком свете.
Еще только одну страницу.
Это никому не причинит вреда.
Глава 27
Дверь распахнулась, и в комнату вошла Руби: губы ее были накрашены красной помадой, густые каштановые волосы уложены волнами. Маленькое помещение сразу наполнилось запахом лака для волос. Она долю секунды смотрела на меня, прищурившись, потом перевела взгляд на дневник.
– Что ты делаешь?
– Читаю твой дневник, – ответила я, поддразнивая. Испытывая. – Пока ты сто лет торчишь в ванной.
Я была спокойна. Я всегда была спокойна. Она ничего не заподозрит.
– Очень весело, – произнесла Руби, сдерживая усмешку. Она подошла ко мне и сунула дневник к стопке учебников по истории искусств, которыми был набит ящик ее стола. – Мы обе знаем, что если б ты хотела прочитать мой дневник, то могла бы сделать это давным-давно.
Я сглотнула, глядя, как Руби закрывает ящик, как исчезает из виду дневник.
– Полагаю, там сплошное «Джон то, Джон сё, Малин – лучшая из лучших подруг во всем мире, о-о-о», и еще что-нибудь про искусство, – произнесла я, изгибая губы в улыбке.
– А, заткнись, – отмахнулась Руби. – И, кроме того, ты знаешь, что я не держу от тебя никаких секретов.
Она лгала.
Руби склонилась к зеркалу, чтобы проверить, хорошо ли нанесен макияж. При этом она всегда строила забавную гримасу, чуть выпячивая губы и приподнимая брови. Было странно видеть, что внешность ее так заботит. Я почти жалела Руби. Но теперь я понимала. Ты хочешь выглядеть хорошо, когда тебе нужно на кого-то произвести впечатление.
– Итак, ты готова? – спросила она, поправляя серьги. Повернулась, чтобы окинуть меня взглядом с ног до головы. – Черт, а ты выглядишь очень мило. Посмотри на себя!
Я улыбнулась ей уверенной улыбкой. Я всегда была уверена в себе. Но за лето я приучилась ухаживать за собой. Соскребать загрубевшую кожу со ступней, правильно расчесывать волосы, подрезать секущиеся кончики. Я ездила по магазинам со своей матерью, и она помогла мне выбрать то самое платье, которое сейчас было на мне. В примерочной мать окинула меня странным, изумленным взглядом, словно я стала какой-то другой. Казалось, ее порадовало то, что ее дочь стала прилагать усилия к тому, чтобы следить за собой. Я даже начала пользоваться тушью, научилась подводить брови и наносить на губы блеск, когда не забывала об этом. Не то чтобы раньше я была чудовищем – я всегда была симпатичной, высокой и худощавой. Но теперь сделалась красавицей. Совершенно новой дочерью. Было приятно видеть удовлетворение матери. В конце концов, я была перед ней в долгу.
– Иди сюда, – сказала Руби, протягивая мне руку. Я приняла ее. Руби подтянула меня поближе так, что теперь мы бок о бок стояли перед зеркалом. Она положила голову мне на плечо и сказала, глядя на наше совместное отражение:
– Мы такие милые… Неужели мы уже старшекурсницы?
Руби произнесла это скорее утвердительно, чем вопросительно. Я ободряюще улыбнулась ей. Нам предстояло провести вместе еще год, и мы теперь принадлежали к элите Хоторн-колледжа, блистательной и уважаемой. Мы были старшекурсницами.
Я посмотрела на фотографию, стоящую на ее столе; этот снимок был сделан на первом курсе во дворе кампуса. Я, высокая и спокойная, стояла, скрестив руки на груди, а Руби привалилась ко мне, зажмурившись от смеха. Я попыталась вспомнить, над чем она так смеялась. Что-то насчет вшей. Джон и Халед шутили насчет вшей или герпеса, уже не помню, и Руби это показалось самой забавной шуткой в мире. Макс тогда сфотографировал нас. Наш фотограф…
Но та Руби, которая сейчас отражалась в зеркале, почему-то выглядела меньше. Все остальные росли, а она двигалась в обратную сторону. Я подумала о том, как Руби выглядела когда-то, какой она была прежде; вспомнила то открытое тепло, которое сейчас сменилось холодом и отстраненностью. Искра, сиявшая в ней, угасла.